• Правила общения в форуме: Вопросы, просьбы и жалобы к Game Master

    Дабы исключить оффтоп из тем с прошениями и жалобами вводится следующее правило.
    В темах данного раздела форума могут отписываться только:
    1. Подающий прошение (жалобу)
    2. Тот на кого подаётся прошение (жалоба) - если претензии к гильдии, тогда общается не более одного человека от гильдии
    3. Администратор или GM сервера рассматривающий прошение (жалобу)

    Сообщения от любых других пользователей в темах этой ветки форума будут квалифицироваться администрацией как злостный оффтоп и наказываться соответственно правилам форума.

Nalsurion

Kennet Rikard (Кеннет Рикард)

tmb_99368_5367.jpg

 

 


    Северные соседи совершают частые набеги на Дантемар. Налётчики стали обычной напастью, стойко переносимой теми, кто проживает на северных берегах - словно налетевший шторм или метель. Да, не все соседи спят и видят, как будут пересчитывать унесённое добро. Есть и те, кто заключает с Дантемаром длительные перемирия - однако любителей нажиться на чужом горе куда как больше.
    Одной из подобных банд целых два месяца удавалось уходить от возмездия, сея боль и грабя прибрежные деревушки. Впрочем, сколько верёвочке не виться, конец будет един. Так и случилось: банда оказалась разгромлена отрядом курфюрста Марека Моргенштерна, коий со своим сопровождением прибыл в гости к барону Унгару  Шенрацу, своему вассалу. Две дюжины человек - со стороны налётчиков, - отправились в к праотцам, семеро взяты в плен. Трое из пленников скончались от ран, остальные четверо нашли пристанище в застенках у барона. Среди них оказалась и некая женщина, рекомая Ингрид. Это не выделяет её как уникум - в банде, сколоченной из селян, потерявших в ходе междуусобиц своё имущество, было пять женщин, однако выжила лишь она одна. На пленников барон не посягал, оставляя их судьбу на усмотрение сюзерена - мало того, что они являлись, по сути, добычей курфюрста Моргенштерна, да к тому же тот сделал за Унгара всю работу, очистив берега от опасной шайки. По случаю избавления от банды, а также в честь приезда своего господина, барон Шенрац закатил пир, в ходе которого неоднократно поднимались кубки в честь отваги сынов Дантемара-дракона, а также за победу над любым врагом. Марек, обычно воздерживающийся от излишних хмельных распитий, всё же позволил себе окунуться в празднество с головой. Уже далеко за полночь, когда большая часть участников пира лежала вповалку на столах и лавках, а немногие, кто оставался в сознании, с усердием догоняли первых, великий князь решил проведать своих пленников. Он всегда испытывал ненависть к подобному отребью, в глубине души сожалея: вот он, человек, который мог бы растить детей, заниматься ремеслом или возделыванием земли, однако выбравший стезю крови и огня. Князь зашёл к каждому из пленников, прикованных цепями к скобам в потолке и, глядя с превосходством сверху вниз, плеснул полчарки пива в лицо.
    —  Последняя твоя выпивка, тать.
    Кто-то просил пощады. Кто-то обещал рассказать о тайниках и схронах взамен на жизнь. Кто-то жадно хватал хмельные капли, глядя со злобой. Лишь один из пленников ответил презрительным взглядом. Одна. Статная, с высокими красивыми скулами, ясно-голубыми глазами и буйной гривой пламенно-рыжих волос. Марек, качнувшийся уже было к выходу, остановился.
    — Что, ничего не скажешь? Твои дружки и выкупить свои шкуры пытались, и вымолить, и даже угрожали. 
    —  А что говорить, князюшка? Всё едино на виселицу.
    «Князюшка». Слово знакомо резануло слух.
    — Что ты сказала? - Он круто развернулся на подкованных каблуках.
    — А чего говорить? Ты, милсдарь курфюрст, всё равно нас прикончишь.
    — Это верно. - Подойдя ближе, Марек остановился в шаге от пленницы. Качнулся с мыска на пятку и обратно, глядя в голубые глаза. — Не боишься, что не на виселицу отправлю, а солдатне подарю? В честь победы. Они-то с тебя спесь собьют.
    — Ну так это тебе решать. Захочешь, на виселицу, захочешь, ещё чего удумаешь. — Рыжая пленница нашла в себе силы улыбнуться, хотя тело непроизвольно содрогнулось в страхе. 
    Это не укрылось от чуть затуманенного хмелем взора князя.
    — Не пойму, ты вдруг забоялась, или иное чего? — Прозвучавшей в голосе издевки хватило бы на троих. Обойдя пленницу по кругу, он непроизвольно прицокнул языком. — Или вовсе вон, барону подарю… То-то обрадуется.
    — Сам-то не можешь ничего, раз девку красивую кому попало угрожаешь отдать? — Дрожь от страха, прошедшая по телу, заставила звенья цепи звякнуть.
 — Дерзкая. На язык бы тебя укоротить. — Усмехнувшись, князь шагнул ближе. Сдобренное хмелем дыхание коснулось лица разбойницы. — Знаешь, жалко такую красоту убивать. Может, хоть свободу будешь вымаливать? Богатства, схроны сулить?
— Будто ты прислушаешься, княже. — Рыжая дерзко вскинула подбородок, твёрдо глядя в глаза.
    — Нет, конечно. — Марек склонил голову к плечу и, прихватив пленницу за подбородок сильными пальцами, повернул её чуть замаранное грязью лицо вправо, влево, отпустил. 
    — Не хватай, я не скотина на базаре. — Теряющая самообладание и твёрдость в голосе налётчица вздрогнула. Вновь звон качнувшихся цепей.
    — Правильно, не скотина… 
    Этот фарс надоел. Князь не понимал, зачем теряет время в этой камере, зачем вообще общается с пленницей, почему позволяет ей дерзить и по какой причине не дал ей оплеуху… Сильные ладони легли на её бёдра. Она ему напоминала кое кого, словно была её родной сестрой-близнецом, пусть внешне и не совсем похожим.
Он взял её прямо так, стоя, в камере. Воспользовался правом мужчины-пленителя, победителя, сорвался. А после вышел, небрежно кивнув тюремщику, чтобы закрыл дверь, оставляя налётчицу одну, стоя с прикованными к потолочной скобе руками и в порванной одежде.


    Следующим днём, отоспавшись, он отбыл в столицу княжества, оставив распоряжение: рыжую пленницу держать в камере без оков, принести ей нормальную лежанку, кормить, и никого не впускать. Остальных налётчиков казнили к его отъезду и покачивающиеся на столбах тела провожали омертвевшими глазами великого курфюрста, заботливого правителя, любящего отца и мужа.

Следующий визит князь Моргенштерн нанёс через две недели. Не предупреждая заранее, а сразу по приезду, бросив поводья растерявшемуся стражнику у ворот, быстрым  и широким шагом двинулся в сам замок. Он и Унгар долго о чём-то беседовали за закрытыми дверями кабинета местного феодала, после чего князь отправился в тюрьму.
    Что-то глодало курфюрста изнутри. Ему хотелось видеть эту рыжую, которая подобно призраку прошлого глубоко запустила когти в душу, заставляя отчасти даже презирать себя… но вместе с тем раз за разом возвращая все мысли об этой пленнице. Заглянув в камеру, он увидел, что налётчица спала на невысоком топчане — роскошь, недоступная иным пленникам. Всё в той же одежде, грязная, с засаленными волосами. Недовольно ощерившись, Марек окрикнул тюремщика, а затем приказал ему позвать пару слуг с вёдрами. Ничего не понимающую, не успевшую проснуться, девушку окатили водой — счастье, что не слишком холодной, — а затем затащили в лохань, где и начали мыть. Сорвав одежду, прямо при князе, двое дюжих работяг принялись оттирать её кожу до скрипа, до боли, словно и не человеком была, а вещью.
    — Прочь. — Лязг в голосе прогнал слуг, поспешно ретировавшихся.
    Пленница сидела в лохани, подтянув колени к груди и обхватив их и себя руками. Грязная, чуть тёплая вода, едва скрывала её тело до поясницы, пол был залит и неприятно чавкал при каждом шаге, когда князь приблизился к северянке.
    — Не заскучала? — Что это было, в негромком сухом голосе? Издевка? Или участие? Не понять. 
    — Истосковалась прям вся. — Даже в таком положении она пыталась огрызаться.
    — Не дерзи. — Очи владетеля Северного Дантемара опасно сузились.
    — А то что? Опять солдатами пугать будешь? — И вновь этот её вскинутый подбородок, позволяющий увидеть чётко очерченные скулы и тонкую шею.
    — Встать. — Приказ, отданный, казалось бы, не громко, лязгнул в тишине камеры. Неожиданно для себя, Марек потерял остатки миролюбия и доброго отношения к этой пленнице.
    Поджав губы, она подчинилась. Медленно, боком, пытаясь прикрыться руками, она выпрямилась во весь рост и… внезапно оказалось, что их лица находятся на одном уровне. Толстое дно лохани в четыре пальца толщиной, а также камень в полу, на котором стояла переносная купель, позволили князю Моргенштерну заглянуть налётчице прямо в глаза. Ей же — оказаться на одном уровне с таким влиятельным господином. Мелкая шутка судьбы.
    Без промедления, Марек с силой сжал её плечо и притянул к себе, впиваясь затем в губы. Не желая быть куклой в руках курфюрста, девушка попыталась толкнуть его в грудь, но это вызвало лишь глухой рык прямо в поцелуй, а затем несильный удар в живот. Охнув, она с силой прикусила губу мужчины и сдавливала зубы до тех пор, пока не почувствовала солоноватый привкус.
    — Др-рянь! — С силой оттолкнув пленницу, он вытер рот, размазывая на ладони свою кровь. 
    Потерявшая равновесие налётчица взмахнула руками, силясь устоять — и тут же в её предплечье впились стальные пальцы. Рывок, разворот…
    И вновь сиятельный курфюрст взял своё, по праву сильного, по праву победителя. 
    А после - отбыл, оставив пленницу лежать на залитом водой полу и хватать воздух широко распахнутым ртом. Лишь вновь оставил распоряжение: кормить, не трогать, стеречь.

 

    Подобные визиты повторялись ещё около десятка раз. Иногда между ними проходил месяц, иногда лишь неделя. В очередной визит, Марек заметил, что пленница, казалось бы, немного поправилась. Рывком разведя её руки и вжав спиной в стену, он внимательно осмотрел северянку… а затем отпустил, сопровождая недобрым, разочарованным взглядом. В этот день князь не тронул женщину.
    На следующее утро дверь камеры отворилась,а в коридоре ожидало трое стражников, сопровождающих тюремщика. Вытащив пленницу в коридор, они сопроводили — или, скорее, выпроводили — её до выхода из тюрьмы. Проведя задворками а также через калитку в стене, северянку остановили лишь на окраине поместья. В считанных саженях впереди густой лес шумел листвой деревьев. Пожелтевшей листвой. Когда её захватили, снег только сошёл.
    Под ноги упал тюк с одеждой и вяленым мясом. Рядом с ним едва слышно звякнул кошель.
— Тебе велено убраться отсюда до полудня. Солнце в зените будет, на поиски людей отправят. Поняла?
— Да как же тут не понять. — Поджав губы, северянка подняла «прощальные дары» князя и, прижав их к животу, быстро зашагала прочь.

 

    Денег хватило в обрез, чтобы добраться до ближайшего небольшого портового поселения, отоспаться там в кровати одну ночь, а также купить ужин и оплатить проезд на пузатом когге. Корабль направлялся в Оттельстат — небольшой городок по другую сторону Холодного моря, пристроившийся к подножию северной оконечности Дантемарова хребта. Здесь женщина вздохнула свободнее, ибо хоть и продолжала пребывать во владениях столь «тепло» попрощавшегося с ней курфюрста, однако и достаточно далеко от него. 
    Денег не было. Тёплой одежды тоже. Первое время ей пришлось зарабатывать разносчицей еды в местной корчме, периодически пресекая поползновения на свою и так поруганную честь со стороны подвыпивших моряков и корабелов. Здесь же, в Оттельстате, она и родила сына. Однако доброй и спокойной жизни здесь не суждено было случиться — её узнал один из прошлых подельников, с которым когда-то они грабили поселения. Полез с расспросами о схронах главаря, о том, где была. Начал угрожать. На следующий же день молодая мать собрала вещи, получила остаток платы за последнюю неделю и, подхватив сына, отбыла с первым же обозом, идущим ещё дальше на север, к самому окончанию Дантемарова хребта, где был возведён Семиглавый Свят — храмовый город, одинаково священный и для тех из южан, кои поклоняются драконам, и для северян, чтящих богов, первых детей Всеотца-Создателя. В тот же день разудалого моряка, намедни изрядно перебравшего и громогласно рассказывающего о былых налётах, нашли с кривым ножом для разделки рыбы, загнанным в горло, однако с тихой и исполнительной разносчицей и кухаркой убийство никто не связал.
Добравшись до Семиглавого Свята, женщина постучала в первый же дом, отмеченный кругом с семью кривыми лучами.
    — Меня зовут Ингрид, а моего сына Кеннет. Мы хотим здесь жить.
    Открывший ей дверь был местным жрецом — или волхвом, как их иногда тут называли, — а дом именовался пристанищем, бесплатным местом проживания для паломников. На первое время, конечно, молодую мать впустили, честно предупредив, что даже терпение богов имеет пределы, а бездомных приживалок здесь не привечают. Впрочем, не стоит винить местных жрецов за такую настороженность по отношению к незнакомке, постоянно оглядывающейся при каждом шорохе и тянущейся к поясной сумке. 
    Однако бездомными приживалами женщина и её сын не стали. Ингрид нанялась к местному зажиточному фермеру прясть шерсть и ткать одежду. Понемногу взрослеющее дитя сначала было тяжёлой жизненной ношей, не дающей выспаться громким криком, из-за которого приходилось часто ругаться с женой работодателя, затем незначительной помехой, в игре бездумной часто путающей пряжу и раскатывающей клубки, а после - непоседливым и неусидчивым помощником. Затосковавшая без мужского тепла, а также уставшая от пересудов за спиной со стороны местных любителей перемывать косточки, Ингрид вместе с сыном перешла жить в дом к местному уроженцу, открывшему новую корчму. Увы, тот оказался безответственным, а также быстро спился. Бить себя женщина не позволила, но наоборот дала сдачи — чем вызвала ещё больше пересудов и порочащих слухов. Пришлось съехать, переселиться в оплачиваемый вскладчину дом, две комнаты которого делили с другой семьёй — старой подслеповатой старушкой и её мужем, бывшим порубежником. Невзирая на возраст, мужчина, который провёл на границах всю свою жизнь, быстро объяснил, по-свойски и обстоятельно, что охаивать соседку не позволит до тех пор, пока его пепел по ветру из костра не унесёт, и любители посудачить поумерили свой пыл. Стало легче, появилась возможность оставить ребёнка с «бабой и дедой». С каждым годом сын взрослел, рос, оставляя матери чуть больше времени на себя. В отрочестве появились первые синяки от простецких драк — как «стенка на стенку», так и из-за девчонок. 
    Когда Кеннет перерос свой двенадцатый год, Семиглавый Свят отмечал Великую Жертву — самый священный праздник, проводимый раз в двадцать лет в течении пятнадцати дней. Мать взяла сына с собой, дабы почтить богов и поучаствовать в древних ритуалах. Именно в те дни Кеннет и заполучил татуировку на правом виске: небольшое изображение Аргалоса в виде зимнего солнца. 
В предпоследний день Великой Жертвы отрок увидел отца. Сам курфюрст Марек Моргенштерн подоспел к самому главному дню священнейшего из празднеств, дабы принести щедрые жертвы как богам, так и их служителям. 
    — Сынок… — Ингрид вдруг побледнела и схватила мальчугана за плечо, опуская голову и отступая за широкую спину какого-то работяги.
    — Что, матушка? — Кеннет вскинул голову, непонимающе заглядывая матери в лицо.
    — Это он, — горячо зашептала ему на ухо женщина, склонившись близк-близко, — это твой отец.
    — Князь?! — Брови отрока поползли вверх. Никогда мать не рассказывала об отце, на все вопросы отвечая лишь, что он сейчас далеко. 
    — Тише, тише. — Она приложила ему ладонь к губам, а затем постаралась увести подальше, дабы затеряться в толпе.
    Уже уходя, Кеннет бросил прощальный взгляд на могучего мужчину, даже перед священными истуканами стоящего с гордо вскинутой головой.
    Вечером того же дня в окно комнаты самой дорогой таверны, где князь уже отходил ко сну, влетел камень, а затем раздался горячий мальчишеский шёпот:
    — Ненавижу тебя, гад! Мама плачет!
    Отрок был пойман охраной, а затем преставлен лично князю — с заломленными за спину руками и подбитым глазом.
    Марек присел на корточки, склонил голову к плечу, прищурился. Затем, подхватив парнишку двумя сильными пальцами за подбородок, повернул его вправо а затем влево, осматривая лицо.
    — У тебя материн нос. И губы. А вот характер… в отца. Ещё раз здесь увижу, привяжу к хвосту лошади и буду гнать до околицы. Понял?
    Ответом ему было лишь молчание и периодическое злое хлюпанье носом.
    — Отлично. А сейчас тебя отпустят, а ты пойдёшь к колодцу, умоешься и вернешься домой. И матери не будешь говорить, что пошёл мешать сну своего князя.
    На этот раз Кеннет кивнул, кусая губы. Было больно, стыдно и обидно. Обидно больше всего. 
Повинуясь взгляду князя, охрана отпустила отрока, а после выпроводила на улицу. Там парень и впрямь умылся, а затем поспешил домой. Увидев мирно лежащую в постели мать, он аккуратно, чтобы её не разбудить, закрыл дверь и, просочившись внутрь, лёг в свою постель. Быстро заснув, отрок уже не услышал облегчённого вздоха Ингрид, а также лёгкого хруста костяного амулета, коий она сжимала в добела напряжённых пальцах.
    Наутро князь уехал. Больше Кеннет его не видел.

 

    Присутствие на великом празднике не прошло бесследно — и без того любознательный отрок заинтересовался учением в северных богов и Змиев великих, их младших братьев. Испросив разрешения у матери, Кеннет направился к жрецу Янгерду, тому самому, что некогда отворил двери для них в местном приюте для паломников, а затем попросил его рассказать о богах. Волхв искренне обрадовался живому интересу, коий был проявлен к его речам и посоветовал всерьёз заняться учением, повествующем об истинных богах, детях Всеотца-Создателя. Раздумывал Кеннет недолго — заверив мать, что будет помогать ей в перерывах между обучением, он отправился в святилище, дабы жить, работать, и постигать знания среди мудрых мужей и древних деревьев.
    Подобно сухой тряпице, уложенной на стол, он впитывал знания и донимал сотнями вопросов жрецов, проживающих в главном святилище. Когда удавалось освободиться от дел, — иногда отпускали даже дня на три, — возвращался домой, дабы проведать мать. Тут уже помогал и ей, так и продолжавшей работать швеёй и прядильщицей, а попутно с пылом в душе и огнём в глазах рассказывал о том, что узнал. О Великой Чёрной Зиме, случившейся в начале времён, о ледяных великанах размером с гору, о богах, воюющих или водящих дружбу… Но более всего вызывали восторг, передающийся и матери ненароком, сказания о Великих Змиях — или, как их всё чаще называли, — драконах. Тех из детей Всеотца, что были младшими братьями и сёстрами богов. О крылатых и нелетучих, водных и подводных, а также земных. 
    В ученичестве прошло шесть лет. Кеннет возмужал, окреп. За это время престарелая чета, что снимала дом вместе с ними, тихо отошла в мир иной, оставив свой нехитрый скарб Ингрид и её сыну — единственным близким людям, кои были с ними рядом и кому они стали семьёй. На их место въехал однорукий моряк, назвавшийся Скорном. В очередной свой визит домой, Кеннет заметил, что мать словно расцвела, а увидев за обедом, как она усаживает соседа во главе стола и заботливо подкладывает ему первый кусок мяса, сначала порывисто обнял её, а затем, шагнув к мужчине, крепко пожал ему руку, с теплотой глядя в глаза. Получив в ответ добрую ухмылку, украсившую жёсткое, покрытое шрамами и оспинами лицо, улыбнулся в ответ. Мать теперь была не одна.
Через два дня после этого события Кеннет собственноручно оплёл голубой лентой сомкнутые ладони Ингрид и Скорна, стоящих с непокрытыми головами перед золочёным истуканом, изображающим вставшего на хвост великого Змия Ночи, Гро. Волхвы доверили ему эту честь.
    Скорн, оказавшийся бывшим морским волком — как «культурно» называли здесь пиратов, — был действительно хорошим человеком. Настолько, насколько это было возможно в его нелёгкой жизни. Иногда он получал от старых друзей весточки с новостями из иных земель. В один из вечеров, когда раздобревший после кружки браги старый моряк развалился на скамье перед домом, они разговорились:
    — Слыхал чего сорока на хвосте принесла? Говорят, купчина какой-то из ещё более дальних земель с запада прибыл в Оттельстат. Острова дикие, людом не заселённые, места всем вдоволь.
    — Да, должно быть, захотят лапу наложить князья с королями.
    — А то. Крови опять реки прольют, поди…
    — Думаешь?
    — А как иначе-то? - Скорн поёрзал, почесав спину о стену, ибо дотянуться десницей не мог, увы. — Солдатни нагонят, землю изроют, кораблями будут Люндура синеглазого кормить. Плавали, знаем.
    — Может, обойдётся? Вон, как с Новой Землёй.
    — Ой, да там-то отдельная история. Туда-то нагрянули не абы как, а случайно, да сразу со многими кораблями. Князь-то наш Марек, долгие лета ему, красавцу, сразу лапу наложил, никому не дал, а затем, как обратно вернулся после брата престол принимать, вовсе приплачивал тем из своих клятвенников, кто готов был тамошние владения животом защищать.
    Прикрывший глаза Скорн не увидел, как его собеседник поджал губы,а костяшки побелели от с силой сжатых кулаков.
    — Думается мне, и без князя те земли к рукам кто приберёт, — молвил Кеннет, стараясь не выдать кипевших в нём чувств.
    — А то. Землица, она же без хозяйской длани пуста и лишь ветер привечает. Негоже это.
    — А знаешь, ты прав. Негоже.

 

     Через седмицу Кеннет отправился в путь, в Оттельстат, оставив мать в надёжных объятиях любящего её мужа и тепло простившись с ними обоими. В путь с собой были взяты лишь новый, специально сшитый матушкой, дорожный жреческий балахон, тощая сумка заплечная с сухарями и сушёным мясным порошком, да искусно сделанные в святилище угольки для письма. В портовом городе, напросившись в рабочие на первый же корабль, идущий на запад, к новым землям, он взошёл на палубу.
     И вот он здесь — с широко раскрытой душой и пылким сердцем, а также с разумом, наполненным благими помыслами: привнести в эти дикие земли и в людей, что будут их осваивать, веру в истинных, северных богов, а также Змиев, братьев и сестёр их. Крылатых и нелетучих, водных и подводных, земных.

Изменено пользователем Nalsurion
3 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи

Создать аккаунт

Зарегистрировать новый аккаунт в нашем сообществе. Это несложно!


Зарегистрировать новый аккаунт

Войти

Есть аккаунт? Войти.


Войти