• Правила общения в форуме: Вопросы, просьбы и жалобы к Game Master

    Дабы исключить оффтоп из тем с прошениями и жалобами вводится следующее правило.
    В темах данного раздела форума могут отписываться только:
    1. Подающий прошение (жалобу)
    2. Тот на кого подаётся прошение (жалоба) - если претензии к гильдии, тогда общается не более одного человека от гильдии
    3. Администратор или GM сервера рассматривающий прошение (жалобу)

    Сообщения от любых других пользователей в темах этой ветки форума будут квалифицироваться администрацией как злостный оффтоп и наказываться соответственно правилам форума.

Меня зовут Макс Росиньоль. Начало своей истории изложил я в квенте, как принято называть в здешних местах биографию. Дальнейшее же моё повествование – история скорее уже не моя, вернее, не только моя. В общем, слушайте, если есть желание…

Я сидел в одиночестве и в темноте на куче соломы, сваленной в углу сарая. Пора привести мысли в порядок. А то разбредаются они не хуже стада коров, чей пастырь прилег отдохнуть в жаркий полдень.

С тех пор, как я поселился в Темном болоте, прошло восемь дней. Странно звучит, «в Темном болоте», а не на болоте, верно? Все дело в том, что есть Темное болото – топь посреди лесов Гвинделара, а есть одноимённая деревенька. Поселился я, понятное дело, в деревне Темное болото.

Даже селом это место назвать трудно, так, несколько домишек и сараев, окруженных не особо внушающим доверие частоколом. В таких случаях принято добавлять что-то типа «я видел города и побольше!». Но Темное болото до сегодняшнего дня было единственным поселением, которое я видел. Точнее говоря, помнил. Я вообще мало, что помнил после удара дубиной по голове.

Как и положено местечку с таким названием, Темное болото располагалось на краю трясины, затерянной, в свою очередь, посреди лесов Гвинделара. Только не спрашивайте меня, в какой именно части материка. Во-первых, я и не смог бы сказать, так как не исследовал еще окрестности, а, во-вторых, у меня сложилось впечатление, что темноболотцы не оценят такой моей откровенности.

Население здесь не велико, и я бы с радостью поведал вам об этих замечательных людях… Вот только если они узнают об этом, то, пожалуй, выпустят мне кишки, для них это обычное дело. Меня такой расклад не устраивает, так как с тех пор, как я потерял память, а вместе с нею семью, имя и всё имущество, единственная ценность, которая у меня осталась – это моя жизнь. И я очень дорожу ей, раз уж беречь всё равно больше нечего.

Так что скажу вам о своих новых земляках коротко и обо всех сразу. Они, за одним единственным исключением, каторжники со всеми вытекающими отсюда последствиями. Среди них чужим людям бывает, как бы это сказать… неуютно. В свободное время они травят такие байки, от которых становится не по себе. Особенно мне запомнилась история про глаз, в который вилку вонзили по самое ухо. Свершил этот подвиг не какой-нибудь обезумевший от безнаказанности и вседозволенности бандит, а хрупкая на вид… Нет, ее имени я не назову, сами понимаете, это небезопасно. Скажу только, что эта во всех отношениях замечательная девушка и есть единственное исключение из числа каторжан. Что тут добавить? Парень, который мне поведал эту историю, рассказал, что в тот день спас воительницу. Мне кажется, он привирает: девушка, способная убить здорового мужика столовым прибором, сама спасет кого угодно.

Впрочем, не могу сказать, чтобы мне плохо жилось на нашем болоте. Меня приютили, обогрели и накормили, благо было чем. Хозяйство местные какое-никакое ведут. Ну, то есть, ремеслами они, конечно, занимаются, в свободное от… от приключений время. Мои слова о том, что я не знаю никакой профессии, не нашли у новых друзей понимания, тунеядцы им были без надобности. Прошло всего восемь дней, как я у них, а уже научился рубить деревья, распиливать их на бревна и доски и даже мастерить пока еще корявые болты для арбалета.

Темноболотцы редко расстаются с оружием. Наверное, вынуть кролика из силка без хорошей дубины затруднительно. Мне тоже предложили научиться пользоваться чем-нибудь тяжелым и острым. Отказываться я не стал, мир вокруг такой, что его и миром-то не назовешь, сплошная война. Теперь я знаю, как натянуть тетиву лука и с какой стороны браться за секиру. Но лучник из меня все равно никакой.

Мой внешний вид – оборванные лохмотья и разукрашенное шрамом лицо – лучшая рекомендация для здешних обитателей, так что меня приняли за своего. Надо поддерживать соответствующее мнение о себе, ведь в такой компании стоит только дать слабину, и пиши пропало… Меня пока не расспрашивают особо о прошлом, и это хорошо. Потому что никаких подвигов, достойных настоящего душегуба, я припомнить за собой не могу. Самый плохой поступок, приличный разбой… кхм, жителю Темного болота, который я могу вспомнить, это кража баркаса у бедняги Адалольда. Боюсь, этого недостаточно, чтобы заслужить уважение моих товарищей.

Ладно, пора собираться. За окном темень, хоть глаз выколи, но я уже начал привыкать к тому, что темноболотцы ведут преимущественно ночную жизнь. Сегодня я должен вместе с одним из моих сотоварищей сопровождать нашего вождя в деловую поездку. Кто этот вождь, а также кто второй его провожатый, я вам по понятным причинам, не скажу, а к кому и куда мы едем, попросту не знаю. И уж один Сален знает, почему мы едем в такую темень. Все это не особо нравится мне, боюсь, что завтра кража баркаса покажется мне детской шалостью. Впрочем, я подумаю об этом завтра…

Изменено пользователем Ascalon
6 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Темное болото… и темные дела.

 

Свой прошлый рассказ о Темном болоте я закончил тем, что вместе с одним из сотоварищей отправился сопровождать в поездке нашего атамана. С тех пор много чего случилось, но время рассказать о том появилось у меня лишь сегодня.

Проснулся я сегодня поздно, да и обычными своими делами, несмотря на почти уже наступивший полдень, заняться не спешил. Дело было в сильнейшем похмелье, одолевавшем меня который час. Именно из-за него я не встал поутру и не отправился добывать хлеб насущный. Впрочем, никто не будил меня и не предъявлял по этому поводу претензий. И не мудрено: вчера все мы славно повеселились в трактире «Лесная яблоня».

Ладно, сейчас встану, хлебну водички и расскажу все по порядку.

Поразмыслив немного, я пришел к выводу, что о некоторых подробностях жизни Темного болота без ущерба для нашей безопасности я могу все же рассказать. Так что именовать своих подельников для пущей ясности стану я по прозвищам.

Вполне возможно, что о тех же событиях, о которых повествую я, вам рассказывали и другие люди, из нашего или из чужих поселений. И может быть даже, что мой рассказ чем-то отличается от их правдивых повестей. Не забывайте, что в Темном болоте я новичок, особого доверия ко мне нет, все поручения мне дают втемную, так что общей картины происходящего я не вижу, а наблюдаю только отдельные картинки, как в калейдоскопе. Для чего даются те или иные задания и к чему они приводят, мне зачастую просто невдомек.

Свой рассказ я оборвал на том, что впервые получил как раз такое сомнительное задание. И получив его, очень переживал, что вынужден буду преступить некий рубеж, возврата из-за которого не будет. Так и случилось. Я теперь бесповоротно стал разбойником. Рассуждать о том, хотел я этого или нет, мог ли воспротивиться приказам атамана или не мог, уже поздно. Что сделано, того не воротишь: кажется, я стал соучастником преступления и слава Салену, что мне не пришлось участвовать в убийстве. Боюсь, я стал на скользкую дорожку, и к добру она меня не приведет.

В общем так, три ночи назад наш атаман – Лиса (да, наш атаман не мужчина, и даже не обидится, если вы скажете об этом прямо ей в лицо) приказал мне и Шраму готовиться к поездке. Куда и зачем мы едем, она не уточняла, но смутные сомнения не оставляли меня, поскольку, по моему мнению, добрые люди ночами сидят по домам.

Собравшись, оседлав лошадей и надев маски, мы со Шрамом выехали за ворота вслед за хозяйкой Темного болота. Она довольно уверенно выбирала путь, а мы со Шрамом трусИли вслед за ней на наших лошаденках. Была непроглядная темень, и я просто не представляю, как Лиса находила дорогу и безошибочно объезжала деревья. Мы довольно долго ехали через лес, и я только и успевал уворачиваться от ветвей, так и норовящих хлестнуть по лицу. Пару раз я проявил нерасторопность и схлопотал-таки здоровенным сучком прямо в лоб. Где-то рядом, в темноте, слышались сдавленные проклятия: судя по всему, Шрам испытывал те же трудности. Одна Лиса преодолевала лабиринт из спутанных веток легко, время от времени оборачиваясь к нам со Шрамом и покрикивая на нас за нерасторопность.

Через некоторое время мы выбрались из леса на обширную поляну, посреди которой располагалось обнесенное плетнем подворье.

Лиса жестом велела нам спешиться и произнесла:

- Так, слушайте меня, разбойнички. Это постоялый двор. Сейчас мы оставим коней и ворвемся туда. Ваша задача захватить и обезоружить всех, кто внутри. Бить, а тем более убивать никого не нужно, если не будет крайней необходимости. Только придержите их, пока я с ними поговорю. Вперед!

Я взял в руки двуручный молот и бросился вслед за Лисой и Шрамом. Оказавшись внутри подворья, мы увидели двух незнакомых мне людей, как я понял, хозяина трактира и одного из его товарищей. Оружия при них не было, так что мы довольно легко принудили их встать на колени, просто прикрикнув на них и продемонстрировав наше оружие. Затем я и Шрам зашли им за спину, держа оружие наготове.

- Присмотрите за ними, а я пока гляну, нет ли еще кого. Если дернутся - убейте, - приказала нам Лиса, и скрылась за дверью в таверну, - и да, - послышался ее голос уже откуда-то изнутри таверны, - погаси-ка огонь, Шрам.

Я поежился, не знаю, как Шрам, а я пока еще никого не убивал… наверное, не убивал, со скидкой на мою амнезию. Больше всего мне хотелось все бросить и уйти куда-нибудь, забыв про то, что мне приходилось участвовать в такого рода сомнительных предприятиях. Но потом я подумал, что деваться мне особенно некуда: путь в столицу закрыт, ибо вряд ли я выдержу расспросы князя о своем прошлом, где находятся другие поселения, я не знаю, а жить одному в лесу – нет уж, увольте, это не для меня. Так что я крепче стиснул зубы и повыше поднял свой молот. В этот момент трактирщик, который стоял передо мной, повернул голову и спросил:

- А что здесь происходит-то, молодцы? - Голос его был спокоен, может быть даже спокоен нарочито, потому что в его глазах я увидел такой тщательно скрываемый за показным спокойствием, но такой обыкновенный страх. Он был сильным и уверенным в себе, этот трактирщик, но когда над твоей головой занесен молот весом в двадцать фунтов, невольно можно дать слабину. Хотя бы только в виде едва заметного страха в глазах.

Непонятная злость возникла у меня к трактирщику: в самом деле, да что он от меня хочет? Ему и невдомек, что я сам ни капли не понимаю, что происходит, и вынужден как болванчик выполнять чужие приказы.

- Хотел бы я сам знать, что происходит, - довольно громко буркнул я, и сразу же откуда-то из темноты, справа, раздался голос Лисы:

- Соловей! Я тебе язык отрежу!

Я осекся. Соловей – это я, если вы позабыли. Вот уж не знаю, почему за мной закрепилась эта кличка. Говорю я нескладно, и голос мой ни капли не мелодичен, петь тоже не умею. Сказки и истории возле костра, правда, рассказывать могу, но это еще не повод называть меня соловьем.

Как бы то ни было, я замолчал. Через несколько минут совершенно неожиданно, прямо из темноты, перед нами возникла Лиса. Ума не приложу, как удается ей передвигаться так не слышно и быть везде одновременно. Все думают, что прозвище ее происходит из-за рыжего цвета ее локонов, а я считаю, что на лису она похожа прежде всего своей хитростью и изворотливостью.

- Шрам! Соловей! Заткните уши, я поговорю с уважаемыми господами о делах, - сказала Лиса.

Уши я, конечно, затыкать не стал, да и сделать это было бы затруднительно через нахлобученный на голову шлем. Но, честное слово, лучше я позволю вздернуть себя на виселицу, чем расскажу вам, о чем Лиса говорила с трактирщиками. Откровенно говоря, я побаиваюсь этой рыжей бестии. Да и вам спокойнее, пока не знаете чужих секретов. Тут как говорится, меньше знаешь – лучше спишь.

В общем, окончив разговор, Лиса велела нам со Шрамом отпустить пленников и возвращаться домой. Я был удивлен, но и немало обрадован тем, что нам не пришлось применить силу к нашим несчастным жертвам или даже убить их. Все-таки я еще совсем недолго разбойник, да и стал им не по доброй воле, так что моя мятущаяся душа вся прямо так и восстает против всяких темных делишек, не привык я к этому.

Обратно в Темное болото мы вернулись разными тропами и под утро. Я так устал, что завалился спать даже не раздеваясь. Однако не прошло и нескольких часов, как меня разбудил один из наших разбойничков – Лысый и сказал, что для меня есть срочное дело. Я нехотя сполз с кучи соломы, которая служила мне постелью, и стал расспрашивать Лысого, что мне предстоит сделать.

Впрочем, о дальнейших событиях я расскажу вам, почтеннейшие слушатели, чуть позже. Если вы не забыли, в начале своей повести я упомянул, что меня ужасно мучает похмелье, а сейчас, вы уж простите за подробности, меня стало так сильно мутить, и я ощутил такой приступ тошноты, что мне придется остаться в одиночестве. Продолжение истории, что привела меня в такое удручающее состояние, что я едва держусь на ногах, я изложу несколько позднее.

Изменено пользователем Ascalon
3 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Ещё темнее

 

 

Уф! Кажется, мне стало легче. Выпью еще воды и, пожалуй, продолжу свой рассказ.

Как вы помните, меня разбудил один из разбойников – Лысый. Мне отчаянно не хотелось ни вставать, ни слушать Лысого, ни выполнять какие-то его указания. Но игнорировать его было, по меньшей мере, легкомысленно. Лысый пользовался в нашей банде авторитетом и, судя по всему, неспроста. Это был невысокого роста хурс лет сорока на вид, с вечно всклокоченной бородкой и, естественно, совершенно безволосый. Однако, несмотря на такой, казалось бы, не воинственный вид слава об этом парне весьма недобрая. В отличие от некоторых других наших разбойников Лысый – бандит по призванию. Грабить и убивать он начал еще тогда, когда большинство других наших разбойничков ещё под стол пешком ходили.

Так что, хмуро поглядывая на Лысого, я опоясался и взял прислоненный к стене молот, служивший мне оружием.

- У нас большая удача, - начал хурс, - сегодня ночью к нам в руки попал княжеский кузнец. Ты знаешь, Соловей, сколько за него могут дать?

Я знал. Княжеский кузнец – Проксимо Фарриер был не просто очень хорошим мастером. Он был одним из ближайших соратников Его светлости Марека, поговаривали, что даже и его другом, хоть то на людях и не показывалось. За кузнеца могли дать приличный выкуп или лет тридцать каторги, смотря как повезёт.

- Это как же он к нам попал? – спросил я удивленно.

- А вот это не твое дело. Другой вопрос, как он нас покинет, и сколько за это заплатят, - мечтательно добавил Лысый. – Сейчас кузнеца привезут сюда. Твоя задача охранять его.

И действительно, к вечеру Проксимо оказался на нашем болоте. Это был здоровенный и шумный детина, который всеми силами старался продемонстрировать, что для него нет авторитетов. Даже среди тех, кто удерживает его силой оружия.

Мы с Лысым отвели кузнеца к вырытой специально для него яме, обнесенной частоколом. Я пригрозил Проксимо своим молотом, чтобы он вел себя поспокойнее, пока Лысый связывал ему руки. Затем Лысый бесцеремонно столкнул кузнеца в яму и закрыл ворота в ограде.

Сказать, что Проксимо вёл себя неспокойно, значит не сказать ничего. Он разорвал верёвку (довольно квелую, если честно), размахивал руками, прыгал по дну своей ямы, пытаясь выбраться, а самое главное, так и сыпал всякими обидными, по его мнению, словами. В частности, Проксимо предлагал нам с Лысым выпустить его и сразиться с ним по-честному, обещая при этом поотрывать нам головы и переломать руки, сообщал нам, что мы никчёмные, слабые, недоразвитые хлюпики, в то время как он – сама квинтэссенция силы и воинской доблести. Спору нет, Проксимо, конечно, крупного, если не сказать гигантского сложения. Однако у нас с Лысым, несомненно, были козыри на руках: чего стоило только то, что мы были на свободе и не связаны, не говоря уже про имевшееся у нас оружие.

Так что старался кузнец совершенно напрасно. И Лысый и я – люди прагматичные и уравновешенные, так что мы совершенно спокойно выслушивали тот поток брани, который доносился из-за частокола. Когда Проксимо, желая, очевидно, подвигнуть меня на необдуманные действия, стал кричать, что у меня слабые ручонки, и я вот-вот выроню из них молот, я в ответ только молча усмехнулся и продемонстрировал ему, что свой двуручный молот я могу держать даже одной рукой. Закончилось все не самым приятным для кузнеца образом. Лысый открыл ворота в ограде вокруг ямы и, пока я держал молот прямо над теменем кузнеца, извлек откуда-то из недр кармана не особенно чистый кусок пеньки, которым заткнул нашему пленнику рот, а затем очень тщательно заново связал ему руки.

После этого Проксимо еще довольно долго мычал. Я пару раз издевательски переспросил, почему он не хочет говорить, как все люди, и через некоторое время он устал и затих.

Лысый уехал вместе с остальными нашими разбойничками договариваться с князем о выкупе, а я хорошо провел время, охраняя пленника и без помех предаваясь собственным мыслям.

Под утро в Темное болото страшно расстроенным вернулся Лысый. Спрыгнув с коня, он снял притороченный к седлу мех и, осушив добрую его половину, со вздохом произнес:

- Все напрасно. Князь выкупа не дает.

- Как так? – удивился я, - неужто не жалеет своего помощника? Али жадный такой до денег?

- Не знаю, может, жадный, а может, хочет рискнуть, чтобы нас поймать. Мы встретились с людьми князя, те сказали, что выкуп собран, да только положили они его не там, где мы сказали, а совсем в другом месте.

- Засада? - предположил я.

- Наверняка, - ответил Лысый и, видимо, сам себе задал вопрос, - что же с ним делать-то? Может, у нас оставить, все-таки он очень хороший кузнец, а у нас своего кузнеца нет.

- Это плохая идея, - ответил я, - он поживет у нас, освоится и сбежит. И, конечно, расскажет всем и каждому, кто мы и где живем.

- Да, верно. Придется его убить.

При этих словах Лысого я вздрогнул. Вот я докатился уже и до соучастия в убийстве. Ну что же, с волками жить – по-волчьи выть. «Будет знать, как распускать язык», - с неожиданной для себя мстительностью подумал я о кузнеце.

Мы с Лысым подошли к ограде, он громко постучал рукоятью меча в ворота, кашлянул, явно не зная с чего начать, и сказал:

- Слышь, кузнец, ты как там, живой? Помычи что ли в ответ, если слышишь. – В ответ из-за ограды послышались знакомые мне звуки: кузнец пытался что-то сказать сквозь кляп. – Ага, - продолжил Лысый, - слышишь. Знаешь, ничего личного, но у меня для тебя скверные новости. Не хочет князь за тебя давать деньги. Так что ты уж не взыщи, но…

Нож уже был практически занесен над шеей Проксимо, когда за воротами деревенского частокола раздался стук копыт и громкий голос Лисы:

- Эй, лежебоки, открывайте!

Въехав в деревню, Лиса с подозрением поглядела на нас с Лысым и спросила:

- Надеюсь, успела? Князь заплатил за своего мастера, сколько мы просили.

Мы с Лысым переглянулись. Он расплылся в довольной улыбке, явно уже участвуя в мыслях в дележе добычи. Я же вспомнил, как вел себя в плену Проксимо и без особой надежды предложил:

- Давайте хоть палец ему отрежем. На память. – Кажется, я делаю успехи на разбойничьем поприще и начинаю вести себя приличным для преступника образом.

- Думай, что говоришь, Соловей. Как он ковать-то будет без пальца? – возмутилась Лиса, потом добавила, - Ну что, разбойнички? Дельце мы провернули, и при деньгах теперь. Самое время погулять. Собирайтесь, поедем в таверну. И помните: как порядочные бандиты вы просто обязаны устроить пьяный дебош. Это приказ.

Лысый надел на голову кузнеца мешок, выпустил его из ямы, усадил в седло и повез в сторону от нашей деревни. Все-таки мы, хоть и разбойники, но по-своему честные. Если обещали освободить человека за выкуп, то слово держим.

Потом мы всей гурьбой: Лиса, Лысый, Шрам и я отправились в постоялый двор «Лесная яблоня». Я уже бывал там как-то ночью, но на этот раз мы явились туда без масок и оружия и были сама любезность. Хозяин постоялого двора Герднилл потчевал нас сидром и разными яствами, довольно недурно приготовленными. Мы ели, пили и веселились на всю катушку. На расспросы тавернщиков, что мы так рьяно празднуем, мы отвечали, что выследили и убили сегодня медведя, а это большая удача для охотников, коими мы являемся.

Пока Лиса, угощавшаяся и выпивавшая весьма умеренно, разговаривала с Гердниллом, мы – Лысый, Шрам и я изрядно нагрузились сидром. Алкоголь ударил нам в голову, и нам стало казаться, что во всей округе мы – самые сильные и умелые, храбрые и ловкие. Не помню уже кто из нас предложил продемонстрировать наши несомненные таланты, а, говоря по-простому, набить кому-нибудь морду. Не скрывая своих намерений, мы вскочили из-за стола и стали осматриваться. Однако в таверне никого, кто мог бы дать нам отпор, не было, а те несколько посетителей, которым не посчастливилось оказаться там в одно время с нами, едва увидев наши пьяные рожи, попрятались по углам.

Не отказываясь от желания предъявить на всеобщее обозрение удаль и не придумав ничего лучшего, Шрам, с вызовом глядя на Лысого, произнес:

- Чё смотришь? Никогда не видел шрама на лице?

В ответ Лысый закатил Шраму звонкую оплеуху, и они сошлись в кулачном бою не на жизнь, а на смерть. Недолго думая, я присоединился к ним, и мы начали с увлечением разбивать друг другу лбы и расквашивать носы. Попутно мы громили всё, что попадалось под руку: столы, стулья, посуду и другую утварь. Услышав наши крики и звон бьющейся посуды, явились охранники Герднилла и выдворили нас на улицу. Там мы еще немного помутузили друг друга, а также продолжили пить сидр, так что дальнейшие события я помню уже очень смутно.

Помню, что мы долго пели, а точнее кричали во дворе трактира, плясали и веселились, как могли. Потом Лысый предложил устроить скачки, и мы еще долго мчались куда-то верхом. Что же, дебош удался на славу, как и хотела Лиса.

Закончилось наше веселье предсказуемо: тем самым жутким похмельем, о котором я упомянул, когда начал излагать наши приключения. Как я попал в Темное болото, я помню весьма смутно. Кажется, по дороге я пару раз свалился с коня на землю. Едва добравшись до дома, я, как подкошенный, завалился спать, а проснувшись на следующий день, поведал вам эту историю.

Изменено пользователем Ascalon
5 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

 Не пойман – не вор

 

 

Едва придя в себя после вчерашней попойки, я «выполз» из сарая, где было моё жилище, на улицу. Чувствовал я себя неважно. Дело было даже не в том, что у меня трещала голова и жутко хотелось пить, а в том, что не прошли бесследно пьяные падения с лошади: каждый шаг давался мне с трудом, думаю, на мне не осталось целого места.

Я медленно побрёл к колодцу, чтобы вволю напиться воды. Несмотря на то, что солнце давно уже было в зените, в деревне стояла тишина. Не совсем тишина, конечно, пели птицы, и из стойла доносилось фырканье лошадей. Но не было звуков, свойственных повседневной деревенской жизни: ни разговоров, ни шагов, ни хлопанья дверей, молчала кузница, и даже дымки от очагов не поднимались к небу. «Ну конечно!», - ухмыльнулся я про себя, - «Не один я сегодня разбит похмельем, пили-то все вместе».

На колодце сидел Лысый, в руках он держал деревянное ведро с водой, наполовину уже пустое. Без сомнения, жажда, которая привела его к колодцу, имела то же происхождение, что и моя.

- Здорово, Соловей, - без энтузиазма протянул Лысый, - никак пить захотелось?

- И ты будь здрав, мой небедный друг, - ответил я, намекая на вчерашнюю немалую добычу. – Оставь водички.

- Да сколько угодно, - ответил Лысый, передавая мне ведро. – Горазды же вы все спать. Вас можно взять, как сурков в норе… Один старый осторожный хурс не спит. Не спит и знает, что для всех нас этот день может стать последним. Видишь, поющий до рассвета, сколько вокруг хороших раскидистых деревьев, на каждое из них можно накинуть петлю, и в каждой петле оставить вольного человека, предпочитающего лучше жить на болоте, чем служить спесивому князю.

Подстраиваясь под неторопливый и мелодраматичный тон Лысого, я не торопясь напился воды, делая вид, что мне абсолютно безразличны намеки на скорую перспективу быть повешенным. На самом деле в моей голове со скоростью степного ветра пробегали мысли о том, что случилось, и как это всё отразится на нас. Погода была по-осеннему прохладной, но что-то подсказывало мне, что дрожь по моему телу пробегает вовсе не от осеннего ветерка.

Наконец я оторвался от ведра, состроил как можно более равнодушную мину и, через силу улыбнувшись, сказал:

- Всем известна, добрый старый хурс, твоя поэтичная натура. Но прошу тебя, оставь песни для птиц и просто скажи, что случилось.

- А случилось вот что. Пока вчера мы неторопливо поднимали кубки, отмечая успех, а потом прогуливались на гордых наших конях по округе, повелитель здешних мест носился по городам и весям быстрее самума1, разыскивая нас. Я бы, пожалуй, посмеялся над его потугами, если бы он все же не поймал Лису.

- Поймал Лису? Откуда ты знаешь?

- Знаю. Я прихватил из «Лесной яблони» немного сидра, и когда мы вернулись домой, ждал Лису до самого утра. Когда она не вернулась, я поехал в трактир и все разузнал. Не знаю, какая нелегкая заставила ее остаться в «Лесной яблоне» после того, как мы уехали, но именно там Марек и застал Лису.

- Ну и что? – удивился я. – Мало ли кто может отдыхать в местном трактире? Лиц наших никто не видел, других улик тоже нет. В конце концов, руки у нее не в крови по локоть и на лбу слово «разбойник» не выжжено.

- Все так, только князь ее всё равно забрал. И увёз в свой замок.

Я присел на край колодезного сруба, пытаясь обдумать новости. – Плохо. Если Лису начнут пытать, она укажет на всех нас.

- Надеюсь, до этого не дойдет. Скорее князь заставит её показать селение, в котором она живет. То есть надо ждать гостей.

После такого вывода мы с Лысым как по команде посмотрели в сторону ямы, в которой еще вчера держали кузнеца, переглянулись и пошли будить остальных разбойничков. Следующие три или четыре часа прошли для нас нелегко. Всей бандой мы трудились, не покладая рук: закапывали яму, перетаскивали вещи, прятали серебро и оружие. Зато потом на наше Темное болото было любо-дорого смотреть. Теперь с первого взгляда было видно, что это обычная бедная деревенька посреди болот и лесов. На месте закопанной ямы мы устроили отличный загон для лошадей.

Предчувствия не обманули старого хурса. На закате мы услышали за оградой деревни стук копыт, а затем разглядели и гостей. Впереди ехал всадник на сытом породистом коне. На всаднике был доспех, какого не купить в придорожной кузнице за пару медяков, за спиной висел щит с изображением герба с зубчатым делением на зеленую и лазурную части. Видимо, это и был князь Марек Моргенштерн. Позади него находилось несколько вооруженных верховых. Среди верховых я узнал Проксимо Фарриера, только на этот раз он был в кольчуге, с оружием и горделивой осанкой. Между двумя дюжими княжескими молодцами на своем гнедом коньке ехала и наша Лиса.

Когда кавалькада приблизилась к воротам деревни, князь Марек громким уверенным голосом стал требовать, чтобы его впустили. Лысый для вида противился несколько минут, делая вид, что не узнал знатных господ за воротами, но потом всё-таки впустил и князя, и всех, кто с ним приехал.

Лиса смиренно, елейным голоском рассказывала князю о том, какие мы тут все хорошие, как много пользы приносим своим честным трудом Его светлости, а также о том, как нынче тяжело живётся простым людям, отчего так и бедна наша деревня. Моргенштерн недоверчиво слушал Лису и не прерывал ее, лишь изредка задавая ей вопросы, потом спросил Фарриера:

- Ну что, Проксимо, посмотри внимательнее, знакомы ли тебе эти места, не здесь ли держали тебя лихие люди?

- Даже не знаю, княже… - растерянно отвечал кузнец, - все эти деревни похожи одна на другую, да и мешок у меня на голове был, когда меня вели. Помню только, что бросили меня в сырую яму, огороженную частоколом.

Несмотря на такие слова Проксимо, князь пожелал лично осмотреть наши жилища, склады и хлева, однако не обнаружил ничего, что могло бы указывать на то, что в деревне обосновались разбойники. Немало разочарованный, Марек направился уже было к воротам, как вдруг увидел частокол, которым еще вчера была огорожена яма.

- А это что? – оживился князь. – А ну, Рыжая, открывай, глянем, что прячете тут.

- Сален2 с тобой, княже, ничего мы не прячем, - явно занервничала Лиса. – Там и смотреть нечего, - добавила она. - Пойдем лучше, мы тебя угостим, как сможем…

Князь решительно оттолкнул ее и направился прямо к частоколу. В этот момент Лысый, опережая князя, бросился к ограде и открыл ворота. Представляю, как в этот момент Лысый нахваливал сам себя за предусмотрительность.

- Посмотри, добрый господин, посмотри, - не без ехидства сказал Лысый, - мы тут коней, что попородистее, держим.

- А почему отдельно? - поднял в удивлении брови князь.

- Чтоб другие, поплоше, их не …., - тут Лысый употребил словечко, которое я произнести не решаюсь.

- Что ты сказал, смерд? – грозно воззрился Марек не Лысого.

- Чтобы плохие кони кровь хорошим не портили, - тут же нашлась Лиса, явно поняв замысел старого разбойника, - ты прости его, князь, он простой человек, да еще и хурс, по-дански говорит плохо, вот и ляпнул, не казни его.

Но князя так просто успокоить было нелегко.

- А где хороших коней взяли? – спросил он Лису.

- Обменяли у торговцев на шкуры, теперь вот разводим их, - сказала Лиса, опустив голову и всем своим видом выражая крайнюю степень смирения.

Не удовлетворившись нашими объяснениями, князь решительно повернулся к ограде и вошел внутрь. Однако почти сразу он выскочил обратно, раздосадовано и зло произнеся:

- Прибирайтесь за своими лошадьми, смерды.

Я едва сдержал улыбку: красивая золотая шпора на правой ноге князя была замарана конским навозом. Слуги наперегонки бросились к своему господину, плащами оттирая от органики его одежду и доспехи.

После этого князь прямо направился к своему коню, больше уже ничего не осматривая. Усевшись в седле, он повернулся к Лисе и произнес:

- Смотри у меня, Рыжая, ты у меня под подозрением. Давно я приметил, что где бы ты ни появилась, случается какое-нибудь зло или непотребство.

- Да что же ты проявляешь ко мне такое внимание? – спросила в ответ Лиса. – Али приглянулась я тебе? - добавила она, кокетливо поправляя рыжие шелковистые локоны.

- Вот еще! - фыркнул князь, смущенно отводя от Лисы взгляд. – У меня жена красавица, не хватало мне еще на деревенских девок глядеть!

С этими словами Марек Моргенштерн сорвался с места в галоп и поскакал прочь от нашего селения. Его дружинники и слуги запоздало бросились вслед за ним. А мы… мы, посмеиваясь, пошли откапывать серебро, которое выручили вчера за княжеского кузнеца.

 

 

 

1 Самум – сухие, горячие, сильные местные ветры пустынь

2 Сален – бог света, праотец всех богов, верховный бог в пантеоне игрового мира на настоящем сервере

Изменено пользователем Ascalon
2 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Добрый день, уважаемые посетители настоящего сайта. Считаю своим долгом разместить здесь следующего содержания сообщение: 

Все события, включая их оценку, описания игровых персонажей, их характеристики приводятся в текстах, размещенных выше (и будут приведены в текстах в последующем) ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО с точки зрения конкретного игрового персонажа – Соловья, с учётом особенностей его характера, мировосприятия, игровой ситуации, в которой он находится, а также отношений, сложившихся у него с другими персонажами. В этой связи данные Соловьём оценки обстоятельств, а также иных персонажей могут не совпадать с точкой зрения автора и НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не относятся к владельцам игровых персонажей.

Если созданные Вами персонажи явились очевидцами происшествий, о которых повествует Соловей, и его интерпретация кажется Вам необъективной, Вы вправе изложить свою версию. Так, например, если Вы обратили внимание, то наряду с автором настоящей темы о тех же обстоятельствах, но несколько иначе, повествуют Saille (от имени персонажа Лиса) и Osvald (от имени персонажа Освальд Гроттун). По моему скромному мнению, изложение событий с разных ракурсов повышает как интерес к прочтению игровых новостей, так и объективность.

 

С уважением, Аскалон

2 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Тени прошлого

 

Вечный ловчий, расставив немало сетей,

Уловил нас и сделал добычей своей.

Все дурное и грешное сам совершает,

А вину и грехи он свалил на людей.

(Омар Хайям, перевод Н. Стрижкова)

 

Сегодня мне приснился сон… Он был такой реальный, что мне не хотелось просыпаться. И не то, чтобы сон был каким-то особенно приятным, скорее наоборот. Но я точно знал, что этот сон про мою прошлую жизнь, которую я силюсь вспомнить, но не могу… И оттого мне не хотелось просыпаться: я всё думал, вдруг увижу что-то, что подскажет мне, кто я.

Я увидел большой портовый южный город. Была середина лета, я почти физически ощутил, как тёплое море омывает величественные стены, а ласковый солоноватый бриз треплет волосы на моей голове. После сурового климата Дантемара и моей непутевой жизни в Гвинделаре было невыносимо приятно ощутить себя на берегу южного моря и никуда не спешить…

События развивались неторопливо, как и положено во сне. Но вот безмятежное моё настроение сменилось тревогой. Я силился понять, что вокруг не так, потом догадался: не тороплюсь тут, как видно, только я. Вокруг меня были люди, много людей. Я чувствовал, что все они хотят в этот чудесный город, хотят, но не могут в него войти. Я понимал, что я один из этих людей… Что они делают? Зачем они волокут к воротам это огромное бревно, зачем тащат с собой эти несуразно длинные лестницы?

Картинка в моём сне изменилась, все действия вдруг ускорились и понеслись вперед стремительно, как пущенная в галоп лошадь. Я больше не чувствовал ни ласкового моря, ни теплого бриза. В воздухе пахло гарью и кровью. Откуда мне знать, как пахнет кровь? Я знаю… Люди вокруг меня были очень злы, я чувствовал исходящие от них отчаяние, злость и надежду. Надежду пережить этот день. Некоторые из них падали и больше не поднимались. Отчего бы это? Не из-за этих ли странных, длинных палок с перьями, что летят сверху, со стен города?

Я видел людей вокруг себя отчётливо. Вот один из них, на нём глухой, с опущенным забралом шлем, украшенный красивым страусиным пером ослепительно белого цвета. В его руках двуручный меч. Человек поворачивается назад, что-то кричит тем, кто позади него, и устремляется вперед, к городу. Остальные послушно бегут за ним. Человек весь закован в железо, кажется, что он неуязвим. Длинные оперенные палки… стрелы, да, точно, эти штуки называются стрелами, не попадают в него, дважды отскакивают от брони, не в силах пробить ее под острым углом. Вдруг, возле самой стены, на рыцаря сверху сбрасывают бревно. Я вижу, как чудесные сверкающие латы и шлем сминаются, словно сделаны из фольги. На месте блестящего паладина остаётся кровавое месиво из плоти и металла. К нему подбегает другой человек, он одет попроще, на нём кожаный дублет и кожаный шлем, в руке – топор. Он хватает тело рыцаря – своего господина и пытается оттащить его назад. Но в тот же момент его горло пробивает стрела, он падает. Я силюсь отвернуться, я не хочу этого видеть, я хочу снова чувствовать бриз и море, безмятежность и мир. Отвернуться нельзя: битва и смерть повсюду. Я пытаюсь закрыть глаза руками и вижу, что на них кровь… Да что это со мной?

Я пытаюсь понять, кто я и что здесь делаю. Это невозможно. Я не могу вспомнить своё имя, не получается узнать никого вокруг. Я не могу даже разглядеть свою одежду, я словно тень здесь, хотя явно чувствую свою причастность к происходящему.

Ворота города сломаны, вместе с другими я попадаю внутрь. Мне кажется, что мир сошел с ума. Улицы щедро политы кровью и объяты огнём. Жители просят пощады, но её нет ни для кого: слишком многие из тех, кто был снаружи, не добежали до стен, были с них сброшены, убиты иным образом. Теперь оставшиеся в живых ожесточились и требуют мщения. Я не могу их осуждать. Неожиданно меня наполняют те же чувства, что и их: странная смесь облегчения от того, что остался жив, не угасшей еще боевой ярости, злости на жителей города, что посмели сопротивляться, убили моих товарищей и хотели убить меня, МЕНЯ! такого хорошего, единственного на свете… Этот букет ярости и злости дополняет мысль о том, что надо бы взять трофеи в этом уже обреченном месте. Всё, что не возьму я, разграбят другие.

Я лихорадочно осматриваюсь по сторонам и вижу ещё не объятый пламенем богатый дом. Он подойдёт. Я вешаю над его входной дверью свой щит, чтобы остальные знали, что это моя добыча. Стало быть, у меня есть щит? Да, он есть, но сколько я ни стараюсь, я не могу во сне разглядеть, какой он и какие на нём знаки. С обнаженным мечом в руке я вхожу в дом… Прямо за дверью я вижу юношу, скорее даже мальчика… Он бледнее простыни. В его руках не по возрасту большой, видно отцовский, меч. Он ждал меня перед дверью все время, пока я снаружи прибивал к притолоке щит, и, едва я переступил порог, пытается нанести удар мне в голову сверху вниз… Слишком медленно, меч тяжёл для его неокрепших рук. Инстинкт, которому я повинуюсь, заставляет меня сделать выпад. Уже нанеся удар, я осознаю, кто передо мной, пытаюсь развернуть клинок плашмя. Тщетно: в лицо мне брызжет горячая, вишневого цвета кровь… «Прямо в яремную вену», - успеваю подумать я и просыпаюсь.

Меня бьет крупная дрожь. Я лежу на спине в своем сарае, на тюфяке. Лицо покрыто какой-то жидкостью. «Кровь?» - мелькает мысль. Я ощупываю лицо. Нет, это пот, холодный пот, покрывающий моё чело. Я смотрю на руки, в них нет меча, и крови на них тоже нет. За узким окошком ночь, осенний холодный пейзаж и неказистые деревянные постройки. Нет никакого южного города, никакого моря, никакого убитого мальчика. Только Тёмное болото. Я успокаиваюсь. Я вспоминаю, что я никто, человек без имени и без судьбы, забывший своё прошлое из-за удара палицей. Я просто Соловей – разбойник из безвестной банды, умеющий рассказывать истории вечером у костра.

За окном слышны шаги и голоса:

- Эй, Соловей! Просыпайся, есть дело!

Знакомый женский голос выводит меня из оцепенения. Это Лиса – наш атаман. Я встаю и выхожу из сарая, в густую и холодную тьму сумерек.

Рядом с Лисой стоит Лысый, они оба снаряжены для боя.

- Ты что забыл, Соловей? Этой ночью мы сговаривались пощупать Скомбре.

Нет, я не забыл, говорю я, мне нужна одна минута, чтобы приготовиться. Лиса что-то ворчит о моей нерасторопности, я не прислушиваюсь, второпях напяливаю на себя кожаный панцирь и собираю свои нехитрые пожитки. В последнюю очередь я беру свой верный двуручный молот.

Мы втроём: Лиса, Лысый и я, выезжаем за ворота деревни и направляемся к Скомбре. Скомбре – это селение неподалёку от замка местного князя. Мы думаем, что там можно взять добычу. Всю дорогу я молчу, меня не оставляет тягостное впечатление от моего сна. Лиса и Лысый негромко обсуждают детали операции.

Однако возле Скомбре нас ждёт разочарование: ворота в стенах, возведенных вокруг селения, закрыты. За оградой слышны голоса и виден свет, но возможности проникнуть внутрь нет. Мы, не сходя с коней, располагаемся неподалеку от въездных ворот и решаем дождаться утра.

Наш расчет верен, под утро из ворот Скомбре выезжает всадник и направляется на юг. Мы не сговариваемся: наши роли на этот случай давно распределены. В полной тишине мы бросаемся наперерез всаднику. Лысый догоняет его и хватает поводья его коня. Всадник осаживает лошадь и пытается сдать назад, но не может: я отрезаю ему путь к отступлению.

- Постой, мил человек, - говорит всаднику Лиса, чувствуя себя полной хозяйкой положения. – Сойди с коня, да поговори с людьми, расскажи, кто ты, да куда едешь.

Всадник слезает с седла, но явно не для того, чтобы сдаться, он пытается нашарить на поясе меч. Мы с Лысым тоже спрыгиваем с коней. Лысый в отличие от Лисы даже не пытается соблюдать политес.

- Встань на колени и отдай, всё, что у тебя есть, - без обиняков говорит Лысый. Человеку, которого мы грабим, наверняка страшно, но он старается держаться с достоинством. Я видел его как-то раньше, его зовут Ингвар, кажется, он староста Скомбре.

- Я не встану на колени, - говорит Ингвар, пытаясь обнажить клинок. Но меч, как назло, не вынимается. Стоит ноябрь, и клинок примёрз на морозе к ножнам. Видя это, Лысый бьёт человека первым. Его палица со свистом описывает дугу, сокрушая левое плечо нашей жертвы. Этого недостаточно: парень крепкий и ловкий, удар не сбивает его с ног, и он, наконец, выхватывает меч. Не дожидаясь, что он сделает дальше, я наношу ему сокрушительный удар молотом в грудь. Парень падает на траву как подкошенный, и Лысый торопливо связывает его, а потом начинает шарить по его карманам.

В это же время я привязываю поводья чужого коня к своему седлу. Конь хорош. Гнедой, откормленный, породистый конь. Этот разбой можно было совершить только ради одного такого коня.

Вдруг Лиса кричит:

- Всадник! Уходим!

Мы вскакиваем на лошадей и разъезжаемся, возвращаясь в наше логово разными путями. Похищенный конь цокает копытами за моей спиной. На подъезде к Тёмному болоту я сбавляю скорость и на ходу снимаю шлем с глухой личиной, скрывающий моё лицо. Красного цвета солнце встает на востоке, равнодушно глядя на одинокого разбойника, крадучись возвращающегося с добычей после ночной татьбы. «О боги! Во что я превратился?!», - с сокрушением думаю я о себе, - «Ещё немного, и обратного пути уже не будет. Достаточно только, чтобы кто-нибудь хоть раз увидел, как я снимаю маску, или узнал мой голос или иным образом разоблачил меня… и мне до конца жизни придётся жить где-нибудь в лесу в одиночестве, скрываясь от каторги или петли… Разве для этого родился я на свет?». Нет мне ответа. Только ворона где-то каркает, предвещая беду...

Изменено пользователем Ascalon
4 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Туда и обратно

 

 

Взгляни, вот платье розы раздвинул ветерок.

Как соловья волнует раскрывшийся цветок!

Не проходи же мимо. Ведь роза расцвела

И распустилась пышно лишь на короткий срок.

(Омар Хайям, перевод Л. Некора)

 

 

Подъехав к воротам нашей деревеньки, я вдруг понял, что не хочу, не могу вернуться в Тёмное болото. Не могу свыкнуться со своим новым родом занятий. Не то, чтобы я был из какой-то особой породы чистоплюев, но привыкнуть к тому, что лицо надо вечно скрывать под маской для меня не просто. Мне сейчас как воздух необходимо время. Время для того, чтобы разобраться в себе и направить свою судьбу в то русло, какое я изберу сам, а не в то, куда меня сносит течением.

Для себя я уже решил, что сегодня в Тёмное болото я не вернусь. Возможно, позже, но точно не сегодня. Стеснённый обстоятельствами, я уже привык к необходимости нападать тёмной ночью на людей, с которыми вежливо раскланиваюсь днём, но вот моя совесть к такому привыкнуть ещё не успела. Пожалуй, поживу-ка я пару-тройку дней среди людей, не скрывающих свои лица.

Возле ворот, я, не слезая с седла, привязал к ним поводья похищенного мной час назад жеребца. Что же, во всяком случае, мои товарищи не подумают, что я обокрал и их. Я решил не забирать свои вещи или какие-нибудь припасы: у меня при себе было достаточно серебра, уплаченного князем за своего кузнеца, чтобы провести время в каком-нибудь кабаке, ни в чём себе не отказывая. Куда же поехать? Не лучше ли отправиться прямо в столицу, где мирная жизнь полнее распахнёт передо мной свои двери? Сказано-сделано. Не прошло и четверти часа, как я уже правил своим конём через лес, направляясь в сторону Гвинделара.

Княжеский замок я увидел издалека. Серые каменные стены, выстроенные на холме, подпирались водами глубокого чистого озера. Князь постарался сделать своё жилище неприступным.

Внизу, под холмом, теснились жилища тех, кто не вышел происхождением для того, чтобы жить в замке. Что же, отправлюсь в посад, в замок и мне рановато. Наверняка здесь, в единственном городе на всю округу найдется какая-нибудь таверна или постоялый двор, где я смогу остановиться.

Размышляя об этом, я въехал на главную улицу городка, ведущую прямо к воротам замка. Это был странный город, который населяли люди совершенно разных народов и разных занятий, поклоняющиеся чуждым друг другу богам. Хурсы и славарды соседствовали тут с готлунгами, а служители западных культов – с жрецами суровых северных богов. То было не мудрено: за тот срок, что миновал после открытия Мареком Моргенштерном Нового Света, сюда потянулись в надежде на счастливую долю люди из самых далёких земель. Зато встреченные мной жители не останавливались и не глазели на меня с любопытством, как это бывает, когда чужак приезжает в небольшой город.

Добравшись до небольшой торговой площади возле замковых ворот, которой оканчивалась главная улица посада, я в растерянности осмотрелся. По одну сторону улицы я увидел деревянное двухэтажное здание с многообещающим и незатейливым названием «Трактир». По другую сторону улицы располагался мрачноватого вида особняк с наглухо закрытыми ставнями на окнах и покосившейся вывеской, на которой какой-то неумелый художник изобразил кружку с пивом и вывел надпись «Последний приют». «Интересно, последний перед чем?», - подумалось мне, - «Перед дорогой, перед въездом в замок или перед преисподней, в которую Великая Тьма неизбежно затащит всякого грешника, забредшего в этот притон?».

Я уже совсем было хотел направиться в «Трактир», как вдруг женский голос окликнул меня:

- Эй, красавчик, постой. В заведении напротив не оказывают особых услуг. А ты ведь не из тех, кому нравится проводить время в одиночестве?

Я обернулся. В дверях «Последнего приюта» стояла молодая женщина, довольно хорошенькая, одежда и манеры которой явно указывали на род её занятий. «Почему бы и нет?», - подумалось мне, - «Надо ли изображать святошу? В последнее время я столько грешил, что такую малость Сален, пожалуй, и не заметит. В конце концов, я ведь приехал сюда с целой мошной серебра для того, чтобы отдохнуть от тяжких разбойничьих трудов, а не затем, чтобы засохнуть от жажды и одиночества». С такими мыслями я уверенно направил своего конька к коновязи возле «Последнего приюта», улыбаясь как можно шире и радушнее девице, что так легко помогла мне с выбором.

Следующие четыре, а, может, и пять дней (кто ж их считал?) прошли для меня весьма поучительно. Нет, не в том смысле, что я многому научился, а в том, что я понял, как часто самые благоразумные и добрые намерения разбиваются о наше легкомыслие и пороки. Чего я хотел, покидая Тёмное болото? Я хотел одиночества, но одиночества в людном месте, хотел отдыхать, есть, пить, ничего не делать, чтобы у меня было достаточно сил и времени разобраться в своих мыслях и придумать, как жить дальше. А что же я получил за своё серебро, которое тратил, не раздумывая о том, что скоро оно закончится? Спору нет, я получили приятную кампанию, ел, пил и ничего не делал. Вот только ни сил, ни времени, чтобы хоть о чём-то подумать, у меня не появилось. Все эти дни прошли, словно в каком-то дыму: сидр, вино и пиво чередовались на моём столе также часто, как и менялись в моей постели девицы, которые оказывали постояльцам «Последнего приюта» особые услуги. Дошло до того, что мне не просто было некогда подумать о своём положении, но я утратил счет дням. Хозяин приюта души во мне не чаял, не забывая присылать мне счет по два раза в день.

Наконец, как-то утром я обнаружил, что не могу вспомнить слова молитвы Салену, с которой обычно начинал день. Тут отвращение к себе впервые посетило меня с тех пор, как я с подельниками ограбил всадника на дороге из Скомбре. «Неужели уже и всевидящий Сален отвернулся от меня, лишив даже возможности вознести молитву?», - подумалось мне, - «Видно и вправду этот приют последний перед преисподней».

Я оглядел своё жилище. Мне отвели просторную комнату на втором этаже таверны. Единственное, довольно, правда, большое окно выходило на улицу. Я не потрудился отворить ставни, но утренний свет упорно пробивался сквозь щели в них, освещая обстановку. В камине дотлевали брошенные туда с вечера поленья.  Посреди комнаты располагался большой круглый стол, накрытый на две персоны. Судя по всему, вчера я шиковал: в центре стола возвышалось блюдо с зажаренным целиком и наполовину съеденным поросенком. Вокруг него громоздились другие остатки ужина и не меньше полудюжины пустых бутылок. Один из стульев был опрокинут, на спинке другого я увидел сложенные предметы женского гардероба. По полу была разбросана моя одежда, которую я, кажется, не удосужился пристроить как-нибудь поаккуратнее. На широкой двуспальной кровати, рядом со мной, безмятежно спала пьяным сном симпатичная брюнетка, имени которой я не помнил.

«Ну и ну», - подумал я, - «Стоило ли уезжать из Тёмного болота, тяготясь неправедной жизнью в нём, если я и вдали от него подался во все тяжкие?». В этот момент я услышал за окном звук трубы со стороны замковых стен и цокот копыт. Любопытство разобрало меня, я встал с кровати, подошел к окну и отворил ставни. С улицы потянуло легким морозцем, и я поёжился, но всё же выглянул в окно. По улице городка по направлению к воротам замка двигалась вереница всадников. Впереди на гнедом жеребце величественно возвышался князь Марек. Очевидно, это его прибытие знаменовало пение трубы в замке. За князем ехали его приближенные и воины, их которых я узнал княжеского оруженосца и летописца – Освальда Гроттуна, как говорят, весьма достойного господина, с одинаковой легкостью владеющего мечом и пером. Но более всего меня поразило то, что среди людей князя я увидел своего товарища – Лысого. Только вот он не ехал верхом. Руки его были связаны наперёд и привязаны к седлу одного из княжеских дружинников. Бедняга Лысый, видимо, уже давно вынужден был бежать вслед за лошадью и очень устал, однако гордость заставляла его собрать в кулак все силы и мужество и переставлять ноги в сбитых уже сапогах, не позволяя себе упасть и волочиться на верёвке по грязной дороге вслед за своими мучителями.

Увидев такую картину, я моментально протрезвел. Спору нет, Лысого не назовешь образцом добродетели, и многим он принёс немало горя, а у кого-то забрал и жизнь. Вот только мне он ничего плохого не сделал. Я вспомнил, как Лиса привела меня в первый вечер, после моего появления на берегу, в Тёмное болото, и сидевший у костра Лысый, тот самый разбойник, который, не моргнув глазом перерезАл глотки, увидев, что я наг и голоден, отдал мне свой плащ и отломил для меня половину своей краюхи хлеба. Вспомнив это, я горько пожалел, что в трудную для него минуту меня не оказалось рядом, чтобы помочь ему в бою, потому что я, видите ли, уехал из Тёмного болота погоревать о своей пробудившейся совести.

В молчании я отошёл от окна и решил, что надо завязывать с разгульной жизнью и всерьёз подумать о том, как, нет, не начать новую жизнь, а помочь старым товарищам, которые хоть и разбойники, но в трудную для меня минуту помогли мне и делили со мной хлеб долгое время.

Решив так, я разбудил брюнетку и отослал её, велев передать хозяину «Последнего приюта», чтобы он направил ко мне кого-нибудь прибраться в комнате и готовил завтрак, да без вина. Сам же я умылся, по возможности привел в порядок одежду и, снарядившись, отправился завтракать на первый этаж, в общую залу.

Сидя за столом и запивая яичницу с ветчиной чистейшей родниковой водой без малейшей примести вина, я с деланным равнодушием стал расспрашивать трактирщика, что за шум был на улице. Хозяин, несколько огорчённый тем, что я, как видно, не собираюсь больше пьянствовать, скупая у него все запасы спиртного, от вполне хороших вин до откровенного пойла, всё же с большим жаром стал пересказывать мне последние новости, которые разлетались по округе со скоростью лесного пожара. Оказывается, сегодня ночью князь и его дружинники выследили и рассеяли огромную, числом не меньше четырех сотен, банду, которая собиралась штурмом взять деревню Чертоги храбрых. Большую часть банды княжеские люди перебили, а одного лысого хурса взяли в плен. Этот хурс оказался Хотоем - охотником из деревни, что на болоте. Да еще поговаривают, что князь обвиняет в разбое и всюду разыскивает рыжеволосую Салли Охотницу.

«Вот ведь как!», - опечалился я. – «Недаром ворона предвещала беду, когда я уезжал из Тёмного болота. Думал решить, надо ли мне возвращаться к разбойникам, а теперь и возвращаться-то не к кому. Но всё же шума наша банда навела в здешних местах, раз поговаривают, что нас было четыре сотни! Ведь нас никогда не было и десяти человек.».

С невесёлыми мыслями я вернулся наверх, в свою комнату, где и провёл остаток дня, безуспешно пытаясь придумать, как помочь Лысому и где найти Лису. Моя мятежная совесть, ещё совсем недавно подбивавшая меня без оглядки бежать из Тёмного болота, теперь, ничтоже сумняшеся, упрекала меня в том, что я там не остался и не помог в трудную минуту товарищам.

Ближе к ночи я неожиданно услышал тихий стук в дверь. «Кто это?», - подумал я, - «Трактирщик прислал по обыкновению одну из своих девиц, не желая лишаться заработка, или княжьи люди дознались обо мне и пришли с арестом?». Я обнажил длинный охотничий нож, скользнул к двери и прислушался. За дверью было тихо, ни шагов, ни бряцанья оружием. Стук в дверь повторился. Я встал за дверью и демонстративно громко хлопнул щеколдой.

Ни звука. Тот, кто был за дверью, явно ждал, что я открою её сам. Однако же, этого не произошло. Спустя полминуты, которые показались мне вечностью, дверь тихонько скрипнув, отворилась. Мышцы на моей правой руке, занесшей нож, напряглись, я готов был ударить всякого, кто вторгнется в моё жилище. Но никто не вошел. Вдруг знакомый голос тихо прошептал из тёмного коридора:

- Молодец, Соловей. Я в тебе не ошиблась. Выходи из-за двери, да опусти своё оружие. Что там у тебя, молот, нож?

Узнав голос, я немедленно вышел из своего укрытия, и вслед за этим в моей комнате появилась стройная фигура, с ног до головы закутанная в плащ. И, конечно, я уже ни капли не удивился, когда эта фигура откинула с головы капюшон, открывая копну золотисто-рыжих волос.

Я торопливо прикрыл и запер на щеколду дверь, жестом приглашая свою гостью пройти к столу.

- Здравствуй, Лиса, - произнёс я, убирая свой нож за пояс и с восхищением глядя на эту бесстрашную девушку, - как же ты меня нашла?

- Здравствуй, Соловей, - ответила она, осматриваясь. – Давненько не виделись. Ты один?

- Да, как видишь.

- А где эти…, - она не договорила, сделав неопределённый презрительный жест.

- Я один, - повторил я.

Лиса поставила посреди комнаты стул, уселась на него лицом к спинке, потом положила на неё руки и оперлась на них подбородком. Некоторое время разбойница молча разглядывала меня, потом произнесла:

- Найти тебя было не трудно, Соловушка. Ты пел здесь такие громкие песни, что тебя было слышно даже в соседнем лесу. Расскажи лучше, почему ты оказался здесь, а не рядом с нами.

Я не стал врать и попросту рассказал ей об истинных мотивах своих поступков. Кажется, моя откровенность не была ей по душе, но вслух она заметила, что честность – неплохое качество, хоть и удел глупцов. Я возразил, что лучше быть глупцом, чем целую вечность после смерти жариться на сковороде в преисподней.

- Ладно, - примирительно заметила Лиса, - поступай, как знаешь. Ты был хорошим товарищем, и, справедливости ради, надо признать, что покинул ты нас не в нужде, а, напротив, после удачного дела. Но сейчас ты мне очень, очень нужен. Скажи, ведь я могу рассчитывать на тебя, мой честный Соловей?

Её голос был насмешлив, но я почувствовал, что она не лжёт. Возможно, я был единственным, кто мог ей помочь.

- Где же остальные? – спросил я. – Шрам, Кривой, Длинная рука?

- Не знаю… - тихо и очень печально ответила Лиса. – Никого нет, князь действительно развеял нас, словно ветер осеннюю листву. Я не могу вернуться на наше болото. Мне нигде нет пристанища, люди князя повсюду ищут меня. Но если я не вернусь в наше селение, все мои труды пойдут прахом. Люди растащат всё наше добро, наших молодцов тогда не собрать. Что мне останется делать, побираться с протянутой рукой? Пойти в услужение к кому-нибудь? Нет уж, я это всё проходила, больше не хочу… - мне показалось, что на глаза Лисы навернулись слёзы, - Соловушка, вернись на болото, сбереги наше добро. И тебе хорошо будет: там посмотришь, кто из людей вернётся, может, и новых подберёшь. Заживешь там старостой, как ясновельможный господин.

- Да ладно, хватит, - ответил я. – Раз уж я такой честный, так скажу тебе прямо: я тут сижу весь вечер и думаю, как вам помочь. Так что не распинайся.

- Вот и отлично, - уже деловым тоном продолжала Лиса. Отправляйся прямо сегодня на Тёмное болото и веди хозяйство. Наших людей собери, да новых подыщи. Съестного и оружия в деревне много, ты сам знаешь. Станешь сам почти как князь, - подмигнула мне Лиса.

До рассвета мы обсуждали с ней их несчастливый набег на Чертоги храбрых и моё предстоящее хозяйствование. Под утро Лиса собралась и, уже прощаясь со мной возле двери, сказала:

- Меня не ищи. Я сама тебя найду, когда надо будет. Как Лысого освободить, подумаю. Мы своих не бросаем. Ну, прощай, Соловей, дадут боги, свидимся, – с этими словами Лиса надела капюшон и шагнула за порог моей комнаты. А я остался обдумывать своё новое положение. Вот уж, право, не удалось мне выправить свою кривую судьбу аки твёрдому кормчему. Продолжает жизнь моя, плывя по течению, выписывать причудливые зигзаги. Вот ещё два месяца назад волны вынесли меня голого и босого на берег Нового света, и в поселение приняли меня из милости, а теперь, поди ж ты! я сам глава этого поселения.

С этими мыслями я стал собираться в обратную дорогу.

Изменено пользователем Ascalon
4 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Из грязи да в… старосты

 

 

Ты выбрался из грязи в князи,

Но, быстро князем становясь,

Не позабудь, чтобы не сглазить,

Не вечны князи – вечна грязь.

(Омар Хайям, рубаи)

 

 

После ухода Лисы я стал собираться в дорогу. Прежде всего я присел на кровать в своей комнате и стал пересчитывать оставшиеся у меня серебряные кроны. К моему сожалению, осталось их после почти недельного загула совсем немного. Подумав о том, как их сохранить при такой моей склонности к бесцельным тратам, я решил, что стоит зашить последние несколько крон под подкладку одежды.

Я осмотрел свои потрепанные, сшитые из лосиной кожи, шоссы1 – всё, что осталось от моей прошлой жизни в Старом свете. Взяв в руки нож, я отпорол матерчатую подкладку левого чулка, намереваясь зашить там несколько оставшихся у меня серебряных монет, чтобы удержаться от соблазна потратить их. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что под подкладкой уже кое-что спрятано! Порывшись между кожаной основой и подкладкой чулка, я извлек оттуда кусок пергамента и… рубин.

Первым делом я осмотрел камень. Он был без какой-либо оправы, однако я сразу понял по размеру и чистоте камня, что стоит этот рубин немалых денег. Видят боги, я настоящий счастливчик! Не успев окончательно растратить в «Последнем приюте» имевшееся у меня серебро, я вновь мог не особенно беспокоиться о хлебе насущном. Хотелось бы узнать только, откуда у меня этот камень и зачем я его запрятал под подкладкой. Впрочем, оно и к лучшему, иначе рубин наверняка забрали бы мародёры на берегу залива в Дантемаре, пока я лежал в беспамятстве, сраженный неприятельской рукой.

Однако ж, о происхождении камня я узнал почти сразу, как взялся за письмо. Да, кусок пергамента, который я также извлек из-под подкладки, был именно письмом. Пергамент, неоднократно побывавший в воде вместе со мной, представлял собой жалкое зрелище. Чернила местами расплылись, и прочесть отдельные слова было невозможно, но основная часть текста всё же уцелела, так что письмо я с трудом, но прочёл. Тут мне пришло в голову, что я раньше не задумывался о том, грамотен ли я. Просто надписи встречаются в здешних диких краях нечасто. И даже когда неделю назад я увидел над вертепом, в котором нахожусь, надпись «Последний приют», я прочёл ее, не задумываясь о том, что читать может далеко не каждый. В любом случае, такое редкое в наше время умение не позволит мне умереть с голоду. В крайнем случае, подамся в какой-нибудь монастырь переписывать книги, с улыбкой подумал я.

Поломав немного голову над теми местами в письме, где буквы расплылись от воды, я сумел-таки прочесть его почти целиком. Кстати, письмо было написано не по-дански, а на моём родном языке. Вот текст этого письма:

«Здравствуй, мой милый Гийом! Кажется, прошла уже целая вечность, как ты уехал на эту проклятую войну, и я лишена радости видеть, обнимать и целовать тебя. Решительно не понимаю, что вы, мужчины, находите интересного и приятного в том, чтобы лишать жизни других людей. Когда я думаю, что ты, драгоценный мой, подвергаешь свою жизнь опасности, сердце замирает у меня в груди. Каждый день я возношу богам молитвы о том, чтобы ты был жив и здоров.

До нас дошли известия о большой битве и о том, что кайзер Оттон одолел одного из братьев Моргенштернов. Надеюсь, с тобой всё в порядке, любимый мой. Если дела пойдут так и дальше, то скоро ты возвратишься домой.

У нас здесь всё хорошо. В поместье твоём полный порядок. Урожай этим летом вполне сносный, провизии до весны хватит с запасом. Граф Симон – наш добрый господин, дважды о тебе справлялся и сетовал, что тебя пришлось отправить с поручением в войско кайзера.

Маленький Поль каждый день спрашивает о тебе. Он совсем уже вырос, и Гундобад обучает его держать меч. Приезжай скорее, любимый, если хочешь, чтобы у тебя появились еще сыновья.

Я подумала, что за время похода ты мог оказаться в стесненном положении. Военное счастье не всегда бывает верным и не всегда приносит добычу. Поэтому, как и надлежит твоей верной супруге и служанке, посылаю тебе большой рубин. Перевезти его гораздо проще, чем серебро. Если потребуется, ты легко обратишь камень в деньги.

Надеюсь на скорейшую встречу с тобой,

твоя…

P.s. Это письмо и приложение к нему доставит наш верный прево Робер. Пожалуйста, направь его поскорее обратно, так как я очень жду от тебя весточки.».

Дважды перечитав письмо, я так и не смог разобрать имени милой женщины, его написавшей. В остальном же всё было почти понятно. За исключением одной малости. При мысли о том, что где-то в богатом поместье меня ждут жена и «маленький Поль» на душе теплело. Однако что-то подсказывало мне, что я всего лишь «верный Робер», которого злая судьба застигла по дороге к своему господину.

Как бы то ни было, подарок верной женушки старины Гийома был мне сейчас весьма кстати. Изрядно повеселевший, я собрался, распрощался с обитателями (и, конечно, с обитательницами!) «Последнего приюта» и направился к себе в Тёмное болото.

Дорога заняла у меня почти весь день. Приехав в нашу деревеньку, я почувствовал себя в ней настоящим хозяином. И даже не столько потому, что сговорился о том с Лисой, сколько потому, что в Тёмном болоте я был совершенно один: жители разбежались сразу после известий о том, что на селение тяжким бременем пала княжья немилость.

По правде говоря, жилось мне довольно неплохо. Если говорить еще правдивее, то я почти ничего не делал, за исключением того, что мне приходилось готовить себе пищу и ухаживать за несколькими лошадьми в нашей конюшне. Устроив в нашем поселении ревизию, я выяснил, что у меня есть большие запасы провизии, дров, всяческого снаряжения и оружия. Как видно, дела наши, как по хозяйству, так и на поприще разбоя, шли неплохо. Поэтому я прикинул и решил вести необременительную жизнь лентяя до тех пор, пока жизнь не рассудит по-другому.

Спустя несколько дней в Тёмное болото стали возвращаться жители. Конечно, вернулась только их малая часть, и среди них не было никого, кто мог бы помочь мне в воинском деле или имел понятия о каких-либо ремёслах. Однако ж, с возвращением в Тёмное болото жителей мне стало гораздо легче. Я поставил темноболотцев перед фактом, сообщив, что теперь я – новый староста по повелению нашего атамана Лисы, и никто не стал мне возражать. Подозреваю, что причиной тому явились не мои великие таланты, а безоговорочный авторитет рыжей охотницы. Как бы то ни было, с тех пор я был избавлен почти от любых бытовых забот и жил припеваючи на нашем болоте.

Однако, мало по малу я стал приходить к выводу, что моё бездействие может быть и для поселения, и для меня пагубным. На вопросы темноболотцев о том, где Лиса, Хотой и другие наши вожди, а также о том, почему мы перестали выходить на большую дорогу, я довольно логично отвечал, что нам нужно «залечь на дно», пока не остынет гнев князя. На самом-то деле, я не сильно горел желанием разбойничать, да и, не имея помощи в лице опытных бойцов, резонно полагал, что не стоит дразнить лихо, пока оно тихо. В то же время отсутствие вестей от Лисы и невозможность помочь Хотою сильно удручали меня. К тому же, всё быстрее приближалась зима, и я осознавал, что рано или поздно запасы провизии закончатся, если я не предприму каких-нибудь усилий.

Я обследовал округу, заезжая в близлежащие селения и прислушиваясь к тому, о чём толкуют люди. Так я узнал, что Лису больше не разыскивают, а карательных экспедиций против Тёмного болота князь не готовит. Поразмыслив, я решил сделать «ход конём». В самом деле, кто может лучше других прояснить ситуацию с пропавшей Лисой и заточённым в узилище Хотоем, если не сам князь Марек? Так что в один из дней я приоделся получше, выбрал самого приличного коня и отправился прямиком в столицу.

Прибыв в Гвинделар, я на этот раз не стал задерживаться в посаде, а сразу стал держать путь к замковым воротам. Проезжая мимо «Последнего приюта», я мужественно отвернулся от него, подавляя всякое желание повернуть коня к этому вертепу.

Возле ворот я громко приветствовал стражу и заявил, что прибыл к Его светлости с челобитной, как и надлежит добропорядочному жителю княжества. К моему удивлению, меня впустили в замок и сообщили, что князь примет меня, как только освободится от важных государственных дел.

Следующие три часа я провёл у фонтана, расположенного на центральной площади замка. Во все глаза я рассматривал возведенные вокруг добротные строения и хоромы, которые, конечно, не чета были нашему захолустью. В замке было людно, и я на всякий случай пересчитал вооруженных людей, чтобы составить представление о гарнизоне замка. Раз уж судьба так упорно толкает меня на стезю разбойника, надо и такую работу выполнять добросовестно.

Затем меня сопроводили в одну из светлиц, где меня принял сам князь Марек. Я впервые мог рассмотреть его вблизи. Это был высокий широкоплечий человек с каштановыми волосами и ухоженной треугольной бородкой. Даже в мирной обстановке собственного замка он не расставался с оружием и был облачен в длинный кольчужный хауберк. Помня о крутом нраве князя, я постарался вспомнить все хорошие манеры, о которых только слышал. Я снял кожаный шлем, служивший мне головным убором, отвесил князю неуклюжий поклон и поприветствовал его в самых изысканных выражениях, которые мне были известны.

Видя, что молнии не сверкают над моей головой, я осмелел, и представился князю новым старостой Тёмного болота, а также назвал своё имя – Макс Россиньоль. Князь, конечно, немало удивился, сказал, что не может вспомнить меня, и спросил, как это получилось, что такой безвестный человек стал старостой целого селения. Я с радостью отметил про себя, что Марек не помнит меня, а, значит, вряд ли способен предъявить мне обоснованное обвинение. А на его вопрос просто сказал: сложилось так, что на сегодня в Тёмном болоте нет никого старше меня по возрасту. Мой ответ, кажется, удовлетворил его, и я поспешил перейти к делам.

Я сказал Его светлости, что меня привели в Гвинделар два дела, одно из которых может быть полезно и для него. Такое начало заинтересовало Марека, и, пользуясь случаем, я изложил ему свои просьбы.

Перво-наперво, я отмежевался от всех наших разбойничьих дел. Я сказал, что и я, и все другие темноболотцы крайне удивлены новостями о том, что некоторые наши односельчане оказались втянутыми в преступления. Я заверил князя, что все мы возмущены их черной неблагодарностью по отношению к нему, давшему им приют на своей земле, и верим, что суровая, но справедливая кара настигнет всех виновных. Но, добавил я, всем известны не только мужество и непоколебимость Его светлости, но и его милосердие, тем более, что милосердию учат и к нему призывают боги, в которых мы верим. Да и мы, простые люди из Тёмного болота, жалеем наших односельчан, сбившихся с пути, и хотели бы хоть как-то облегчить их положение. Посему, сделал я заключение, я уверен, что великодушный князь позволит мне повидаться с арестованным Хотоем (если, конечно, тот еще не казнён) и передать ему хлеб и вино, чтобы ему не так тоскливо было дожидаться суда. Что же касается огненноволосой охотницы Салли, то я очень тревожусь о её судьбе и прошу князя указать, где она находится или помочь в её розыске.

Однако князь к великодушию расположен не был. Выслушав мои речи, он ответил, что Хотой жив и пребывает в заточении. Допустить меня к Хотою князь не намерен, но я могу быть спокоен и уверен в том, что заключенный ни в чём не нуждается. Что же касается Салли, то он, владетель этих земель, решительно не понимает, откуда может знать о ней больше моего и почему обязан кого-то искать. Стараясь быть как можно любезнее и убедительнее, я возразил на это, что я простой человек и имею всего два глаза, а у Его светлости множество слуг, а значит, множество глаз, и потому никто в княжестве не узнаёт новостей раньше него. И поскольку и Салли, и я живём на княжъей земле, то вправе обращаться к нему за помощью и рассчитывать на содействие.

Мои льстивые речи понравились князю, но, к сожалению, к успеху не привели. Посмотрев на меня с любопытством, Марек Моргенштерн ответил мне, что, может, и мог бы помочь мне с розысками, если бы Тёмное болото было его, княжеским, владением. Но поскольку он не припомнит, чтобы темноболотцы принесли ему клятву верности и платили подати, то и он чувствует себя свободным от обязательств перед ними. На этом вопрос обсуждению более не подлежал.

Расстроившись, но не подавая вида, я перешёл ко второй своей просьбе. Я извлек тот самый рубин, который так неожиданно попал в мои руки, и предложил князю купить его за двадцать крон. На вопросы Его светлости я ответил, что камень является фамильной ценностью, а продаю я его для того, чтобы мои односельчане имели возможность купить пищу и топливо и пережить зиму.

Осмотрев рубин и признав его хорошее качество, князь, тем не менее, назвал меня наглецом, и предложил мне за драгоценность только дюжину серебряных монет. Признаться, я рассчитывал на большее, однако счёл за лучшее не торговаться, чтобы оставить о себе у князя хорошее впечатление. Потому, забрав свои кроны и распрощавшись как можно почтительнее с князем Мареком, я отправился восвояси, на своё болото.

По дороге я обдумывал слова Моргенштерна и так, и сяк, и, честное слово, не находил никаких причин, которые мешали бы мне сделать так, как он хотел, то есть принести ему вассальную присягу. Однако про свои выводы, уважаемые слушатели, я расскажу позднее, поскольку дюжина серебряных монет буквально прожигает мою калиту, и я подумываю, не завернуть ли мне по дороге домой в трактир «Лесная яблоня», чтобы освежить мозги кружкой-другой пива.

 

 

1 Шоссы – узкие штаны-чулки в эпоху Средневековья, прикреплявшиеся к поясу плечевой одежды

Изменено пользователем Ascalon
3 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Перекрёсток  

 

 

Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

(О.Генри, Дороги, которые мы выбираем, перевод Н. Дарузес)

 

 

Моя беспечная жизнь в Тёмном болоте продолжалась. Как и подобает старосте целого селения, я теперь почти ничего не делал сам, что мне весьма нравилось. Избавленный от необходимости заниматься повседневными делами, я получил возможность путешествовать и изучать окрестности. Так я выяснил расположение всех поселений, основанных в Новом Свете.

Как я уже упоминал, столица этих мест, Гвинделар, располагалась к северу от Тёмного болота, на берегу большого озера.

Неподалёку от столицы, на западном берегу моря князь обустроил причал со складскими и жилыми постройками для заморских торговцев. Место это называлось Закатная бухта.

К северу от неё лежало поселение охотников и землепашцев – деревня Скомбре. Люди там жили добрые и трудолюбивые, а потому всего у них было в достатке, в особенности съестных припасов, так что в голодные времена любой мог прийти в их поселение, чтобы согреться и поесть.

На северо-восточном берегу Новой земли поселились норды. Их главой был человек по имени Гандрейд Блота, известный своей воинской доблестью и умением начертать руны. Селение их зовётся Чертоги Храброго.

К югу от Чертогов Храброго раскинулась обширная безлесная территория, которую с полным правом можно назвать степью. Там поставили свои шатры всадники Дал-Хангая, остатки орды или племени хурсов, которые приплыли сюда из-за моря, спасаясь от невзгод гражданской войны. Их селение не имело стен и выглядело совсем непривычным для меня, уроженца западных земель. Занимались они, как и полагается кочевникам, в основном, коневодством.

На самом юге освоенных территорий располагались крепость Штормглэйд и совсем крохотный поселок под названием Агорей. В Штормглэйде обустроилась дружина воинов. Они вели уединенный образ жизни и не особенно рады были гостям, как я заметил. Не всякий путник удостаивался чести быть приглашенным в замок, потому о жителях Штормглэйда никаких достоверных сведений не имелось. Точнее говоря, о них ходили слухи разной степени правдивости: говорили, что жители Штормглэйда то ли дезертиры, бежавшие от войны и сплотившиеся, чтобы выжить, то ли группа наёмников. В любом случае, люди эти из всех трудов предпочитали труд ратный. Лидером их был человек по имени Графит, о нем говорили, будто он наследник знатного рода Штормов. Похоже, знатное происхождение Графита де Шторм признавал даже и князь Марек. Остальные жители Штормглэйда величали Графита капитаном, что, по моему мнению, означало, что он всё же был главой компании кондотьеров, продававших свои мечи тому, кто готов платить.

Что же касается Агорея, то это небольшая торговая фактория, основанная авантюристом Аркио Инереем, зарабатывающим на жизнь перепродажей всего и вся. Если вы хотите купить какой-нибудь редкий товар, то вам, конечно, именно в Агорей.

Большим сюрпризом для меня стало то, что я нашёл Лису. В один из дней, уже поздно вечером, я наехал на стан хурсов. Проведя весь день в седле, я устал, проголодался и уже не надеялся вернуться в Тёмное болото засветло. Перспектива плестись через лес, задевая в темноте головой каждую ветку, меня не особенно прельщала. Поэтому завидев издали костёр и почувствовав дразнящий запах жареной баранины, я, по правде говоря, просто не нашёл в себе сил проехать мимо.

Охраны вокруг становища не было, как не было, конечно, и ограды. Я подъехал ближе, слез с седла и, не таясь, пешим направился прямо к огню. Похоже, большинство жителей в лагере всадников уже спали, во всяком случае, никто меня не встречал, да и вообще, кажется, не заметил, пока я не дошел до самого костра, разведенного в центре стана.

Вокруг огня сидели несколько незнакомых мне мужчин и женщин, одетых в хурсийские халаты. Они о чём-то разговаривали, по-дружески тихо смеялись над шутками и ужинали. Каково же было моё удивление, когда среди хурсов я увидел Лису. Она вела себя вполне непринужденно, так, словно была знакома с этими людьми всю жизнь, даже одета она была по-хурсийски. Слева от Лисы восседал очень серьёзный, с горделивой осанкой, хурс, ещё молодой, но по манерам очень важный человек. Точнее говоря, это Лиса сидела по правую руку от хурса, поскольку по его виду, одежде и поведению было сразу видно, что он и есть тут главный.

Немало удивившись увиденному, я решил вести себя смело, так как именно такие люди должны вызывать уважение у полудиких, как я думал, хурсов. Воспользовавшись тем, что меня никто не заметил, и ни слова не говоря, я подошел к костру и без приглашения сел возле него.

Как только я вошел в круг света, разговор сразу смолк, и все присутствующие уставились на меня. Лиса же смотрела не меня с таким удивлением, с каким, наверное, глядела бы на какое-нибудь диковинное животное в зверинце. Однако ж, никто меня не остановил, а Лиса ни словом, ни жестом не дала понять, что мы знакомы. Важный хурс, прищурившись, с недоумением смотрел на меня какое-то время, а потом спросил, кто я и зачем пожаловал. По-дански он говорил почти без акцента, лишь иногда затрудняясь с выбором слов. В ответ я произнёс:

- Я слышал, что хурсы славятся гостеприимностью и не расспрашивают гостей, пока не накормят.

Не ожидавшие от одинокого путника такой наглости, кочевники буквально испепеляли меня взглядами, вероятно только ожидая разрешения важного хурса выбросить меня за пределы стоянки. Но он, сдвинув сначала брови и угрожающе помолчав несколько секунд, вдруг рассмеялся и сказал:

- Истинно говоришь ты! И говоришь смело, такие люди мне нравятся! Подайте смелому северянину пищу и напитки!

- Я не северянин, - ответил я, - хотя какая разница для нас, оказавшихся разными путями здесь, в Новом Свете. Мы теперь все земляки поневоле.

После этого я на протяжении получаса наслаждался вкусом жареного мяса. Всё это время хурсы ни о чём меня не расспрашивали, правда, и между собой не разговаривали, терпеливо дожидаясь, когда я закончу поглощать огромные куски баранины.

Я же ел, намеренно не торопясь, отчасти от того, что было действительно очень вкусно, а отчасти потому, что наблюдал за своими новыми знакомыми. Закончив трапезу, я не стал испытывать терпение хозяев и без лишних вопросов и напоминаний сообщил им, кто я и откуда. Заняло всё это не очень много времени, поскольку, как вы помните, о себе я мог рассказать немного: только то, что помнил. Так что я сказал, что называю себя Максом и живу в Тёмном болоте, а своего настоящего имени и того, откуда родом, не помню. Завязался разговор, и я узнал имена хурсов. Важного хурса звали Тамир. Еще там были Данзан, Наран и Чатогай. Особое почтение всадники проявляли к Данзану, называя его Говорящим. Прислушиваясь к их словам, я уяснил, что говорящий – кто-то вроде наших священников, только общался он не богами, а с духами, в которых верили степняки.

- А знаешь ли ты эту женщину? – спросил меня Тамир, взглядом указывая на Лису. Я посмотрел на неё и увидел, как она едва уловимо качнула головой.

- Кто же не знает Салли Огненноволосую, - мне показалось, что хурсы с их склонностью к восточной чопорности в речах оценят такой эпитет.

- Вот как, - протянул Тамир, - а мы думали, что это Салли Охотница…

- Разве от этого она перестаёт быть Огненноволосой? - ответствовал я. Тамир согласился, что имя ей подходит, однако заметил:

- Странные вы люди, северяне, у одной – много имён, у другого – ни одного.

Потом мы поговорили о погоде, о текущих делах, о сотне разных мелочей. Я вспомнил, что у меня в седельной сумке есть большой мех с сидром, который я недавно купил в трактире «Лесная яблоня». Я принёс сидр и предложил его присутствующим. Однако ж, отведать яблочного хмельного напитка не отважился почти никто. Тамир, вдохнув аромат сидра, сказал, что мы, северяне, пьем откровенную бурду, а вот они, хурсы, как только обживутся, угостят меня отличным пивом. Я не стал спорить, так как уже устал повторять, что никакой я не северянин. Конечно, вспомнив, какие чудесные тонкие сухие вина готовят мои соплеменники-готлунги в Старом свете из винограда, я в душе согласился с Тамиром, но за неимением лучшего стал прикладываться к меху с сидром, который, в общем, был не так уж плох.

Разговор у костра, в тихую ночь, после сытного ужина был не торопливый и очень приятный. Захмелев, я почувствовал, что мне ужасно импонируют все эти люди, приютившие меня ночью у своего очага. Беседа постепенно перешла на верования. Кажется, я упомянул в суе имя Салена – верховного бога в тех краях, где живут мои соплеменники. Данзана очень удивило, что мы, северяне, такие беспечные, что позволяем наблюдать за собой всего одному существу, тогда как за хурсами присматривает целый сонм духов. Я возразил, что у семи нянек – дитя без глаза, а наш бог, хоть и о двух всего глазах, видит всё, что происходит вокруг, и не него можно положиться.

В этот момент Лиса, или, если хотите, Салли, сказала:

- Макс, право, нам всем очень жаль, что ты ничего не помнишь о себе и о своём прошлом. Наверное, тяжело так жить. Я уже довольно давно поселилась у хурсов и убедилась, что Данзан – очень сильный…, - она поколебалась, подбирая понятное для меня слово, - жрец…

- Он шаман, - поправил ее Наран, - он говорит с духами. Ваши жрецы так не могут.

- Пусть шаман, - согласилась Салли, - суть не в названии, а в том, что Говорящий способен на чудеса. Знаешь, Макс, я добралась сюда почти при смерти, меня укусила змея. Яд так глубоко проник в кровь, что спасения ждать уже не приходилось. Однако ж, Говорящий вернул меня к жизни. Я думаю, он может совершить какой-нибудь ритуал и вернуть тебе память, Макс. Верно, Говорящий?

Данзан помолчал и степенно ответил:

- Я не могу вернуть прошлое северянину без имени… но духи могут. Они могут многое. Я слышу… слышу, как они шепчут мне, что у человека без имени длинная история, и они могут… могут её рассказать. Духи уже приходили к человеку без имени как-то ночью и приоткрыли перед ним завесу беспамятства. Человек без имени видел себя и узнал себя. Вопрос не в том, могут ли духи вернуть память, вопрос в том, захочет ли северянин без имени узнать о себе правду…

Услышав слова Салли и Данзана, я сначала очень обрадовался. Но, поразмыслив, я решил, что Говорящий смотрит в меня, как в раскрытую книгу. В самом деле, хочу ли я узнать о себе правду? Вот вспомню, что я Гийом – знатный человек, которого дома ждут жена и сын, или что я прево Гийома – какой-нибудь худородный рыцарь по имени Робер, которого тоже ждёт семья, или вспомню, что я ещё кто-нибудь… Что для меня изменится? Я теперь бродяга. Возможности снарядить корабль в Старый свет у меня нет, и вряд ли таковая появится. Уж лучше не знать вовсе, что меня где-то ждут. Или, скажем, вернусь я через несколько лет домой. А что дома? Действительно ли кто-то ждёт человека, сгинувшего несколько лет назад на далёкой никому не нужной войне? А ну как моя соломенная вдовушка вновь вышла замуж? Или наследники разделили моё добро? Что мне тогда делать? К тому же, то последнее воспоминание про сожженный южный город, окруженный ласковым морем и зелёными деревьями, не сделало меня счастливым. Какими еще грехами я отягощу свою совесть, если вспомню прошлое?

Словно услышав последнюю мою мысль, Тамир спросил:

- Ну что, северянин, хочешь вновь обрести своё имя и свою жизнь?

- Пожалуй, нет, - твёрдо ответил я.

- Что же такого нашептали тебе духи ночного сна, что ты не желаешь вернуть свою сущность? Не хочешь ли поведать об этом нам? – произнесла Салли. Я поёжился от воспоминаний.

- Возможно, когда-нибудь расскажу, но не сегодня, - ответил я неохотно, вспоминая свой сон и белое, без единой кровинки, лицо мальчишки, у которого я забрал жизнь. - Это очень, очень грустная история. Она не про подвиги и не про счастливую жизнь… Это история про людские страсти и про одного убитого мальчика…

- Что же, всякое бывает, - словно подводя черту под разговором, заметил Данзан. – Ночь окончательно вступила в свои права, и духи говорят, что обитателям Срединного мира пора спать.

Присутствующие согласились, разбредаясь по шатрам. Гостеприимные хозяева и мне отвели место для ночлега. Однако мне не спалось. Я понимал, что мне надо поговорить с Салли, поскольку я не вполне знал, как мне быть дальше с нашим Тёмным болотом и с нашими тёмными делами. Оставить разбой я не мог, это я знал точно, так как во всем нашем поселении, кажется, один я мучился совестью от свершённых злодеяний. Стоило мне только заикнуться о возможности добропорядочной жизни, и мои же подручные, сейчас безоговорочно признающие во мне главу деревни, попросту перережут мне горло. Остаётся оставить само Тёмное болото и переселиться в иное место, но и этого я сделать не могу, связанный данным Лисе словом оберегать наше селение. К тому же, я чувствовал, что я уже попался в сети Вечной тьмы. Наживкой, кажется, послужило в моём случае тщеславие и природная лень: став старостой Тёмного болота, привыкнув к своему новому положению, я уже не желал возвращаться к прежней жизни бродяги. «Наверное, так люди и становятся негодяями», - подумал я и выбрался из своего шатра на воздух.

Как я и ожидал, возле догорающего костра сидела Лиса. Я подошел и присел на землю рядом с ней.

- Наконец-то, - произнесла она, - я уж подумала, что ты так напился, что не проснешься до самого утра.

После этого мы проговорили, наверное, еще час. Оказывается, Лиса преспокойно жила всё это время в стане хурсов, где её приняли практически как соплеменницу, хоть таковой она и не являлась. Надо сказать, я был очень рад возможности свободно пообщаться с Лисой. В конце концов, это Лиса, а не я – атаман разбойников, это она втравила меня в преступления, и именно по её просьбе я стал присматривать за Тёмным болотом.

Однако Лиса как-то даже присмирела и всё время твердила, что нужно залечь на дно. Прошло уже больше трёх недель с тех пор, как люди князя захватили Хотоя, я считал, что опасность миновала, и предложил Лисе вернуться в Тёмное болото. Однако она ни в какую не соглашалась и всё твердила, что никто, кроме всадников-хурсов её не защитит. Говорила о том, что община хурсов многочисленна, что они вольные люди, не терпящие над собой власти, даже власти князя Марека, потому под их эгидой она может чувствовать себя спокойно. Я слушал Лису и понимал, что мне её не переубедить. В конце концов, у меня появилось подозрение, что вовсе не страх удерживал рыжую разбойницу у хурсов. Ей попросту нравилось тут. Или, возможно, ей тут кто-то нравился. Впрочем, это не моё дело, и я могу ошибаться. Важнее для меня другое: мне-то что делать? Именно об этом я и спросил Лису. На это она ответила мне:

- Наслаждайся жизнью. Я оставила на тебя Тёмное болото. Разве тебе не нравится быть главой целого селения?

- Нравится, - буркнул я. – Салли, ты что, не понимаешь? Все наши сотоварищи не знают иного ремесла, кроме как ремесла работников ножа и топора, не хотят иной жизни, кроме как жизни романтиков с большой дороги! Если я не буду… не участвовать в разбоях, нет!.. если я не буду организовывать для них преступления, то мой век в Тёмном болоте будет короче декабрьского дня.

- Значит, такова твоя доля, - спокойно ответила мне Лиса и посмотрела на меня своими большими голубыми глазами так пристально, что я опустил взгляд. – Се ля ви, разве не так говорят в твоих краях, мой порядочный совестливый Соловей? Или ты думаешь, что маленькая рыжая девочка, засыпая под колыбельную песню матери, мечтала красть и убивать?

Я молчал, не зная, что сказать. Наконец, я спросил у Лисы:

- Какая дорога привела тебя к такой жизни, Салли?

- Моя дорога началась на пороге сожжённого дома, в котором догорали тела моих отца и матери, - очень холодно ответила рыжеволосая разбойница, - Вот только совершенно не важно, по какой дороге мы идём. Мы сами мостим свою дорогу, сами выбираем, куда идти на перекрёстках. В конце пути всегда то, чего мы и заслуживаем.

Я снова помолчал. Я уже знал, что будет со мной дальше. Я могу сколько угодно сокрушаться о содеянном. О том, что сделал и что ещё совершу. Но во мне нет настоящей силы, силы, которая позволила бы мне отказаться от всего, оставить своё прошлое, своё новое разбойничье ремесло, оставить дружков-разбойников с их не совсем искренним уважением к человеку, невесть как, волею случая ставшему их главой, оставить обретённое жилище, материальные блага, и начать с чистого листа новую жизнь, жизнь, скорее всего непримечательную и сопряженную с разного рода нуждой. Нет, вместо этого я буду и дальше плыть по течению. Завтра я поеду к князю и приму его предложение. Я стану его вассалом и, конечно, получу за это для себя преференции. Стану уважаемым человеком. И, разумеется, это не помешает мне оставаться разбойником, хотя бы потому лишь, что перестать им быть мне просто не позволят мои односельчане. Я совершу еще сотню разной степени нехороших и подлых поступков и преступлений, стараясь оставаться внешне уважаемым княжеским вассалом, приобрету почёт, доверие князя и связанный с этим материальный достаток. Ну что же, се ля ви, как говорят в местах, где я родился.

С этими мыслями я поднялся, и, не глядя на Лису, пошёл в отведённый мне шатёр, чтобы хоть немного отдохнуть перед близким уже рассветом. Конечно же, Салли права: не дорога управляет нами, мы сами выбираем путь на каждом перекрёсте. Но до чего же неприятно бывает узнать о себе правду...

Изменено пользователем Ascalon
3 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Лазурный ворон  

 

 

Отмывался в речке ворон,
Чтобы белым стать, как лебедь,
И, покончив с жизнью черной,
Красоваться в синем небе.
Но почуял падаль ворон,
И закрыла небо мгла.
И остался ворон черным,
Вспомнив черные дела.
(Ф. Кривин)

 

 

От жаровни исходил настоящий жар. Я чувствовал его даже на расстоянии добрых пяти футов, что уж говорить про князя Марека, почти упиравшегося в жаровню спиной.

Простоволосый, я стоял прямо перед князем, глядя ему в глаза. Марек был одет не то, чтобы празднично, но сообразно торжественности обстановки: кольчужный доспех, усиленный пластинами, покрывал чёрно-синий табард с изображением дантемарского дракона. Мне, конечно, до князя было далеко, но и я приоделся и вооружился по случаю, приобретя на последние деньги кольчугу и неплохой каролингский меч.

Слева и справа от нас с князем выстроились его придворные, все как один серьёзные и торжественные. Ещё бы, сегодня Его Светлость приобретал первого в Новом Свете вассала. И этим вассалом был ваш покорный слуга.

Чуть левее и позади меня возвышался княжеский герольд – немолодой уже, но статный и крепкий человек, одеяние которого было даже наряднее княжеского, сплошь расшитое галунами и драконами. Не особенно надеясь на мою память, герольд тихо шептал мне слова оммажа1, которые я повторял:

- Я, Макс Россиньоль, клянусь в моей верности быть преданным с этого мгновения князю Мареку Моргенштерну и хранить ему перед всеми и полностью свое почтение по совести и без обмана. Обязуюсь являться по зову своего сеньора людно, конно и оружно. Клянусь не вредить его жизни, чести, семейству и имуществу, а также следить, дабы кто иной не вредил означенному.

Я повторял эти слова по возможности торжественнее, нараспев. Принося присягу, я был вполне искренен, хотя, признаюсь, вовсе не собирался выполнять свою клятву ни дословно, ни буквально. Нет, конечно, предавать своего сюзерена я тоже не собирался, просто намерен был поступать так, как поступают феодалы по всему свету: оберегать прежде всего собственные интересы. Вот почему настоящей клятвой были не только что произнесённые мной слова, а данное самому себе накануне обещание отбросить навсегда и муки совести, не дававшие мне порой покоя, и все остальные соображения, мешавшие мне занять в Новом Свете значимое положение. Хватит! Жизнь бродяги не для меня. Я чувствовал, что вся эта сцена оммажа, клятва, торжественность обстановки уже были в моей жизни. И меч – оружие благородных, привешенный на перевязи к левому бедру, не путался в ногах при ходьбе, как это бывает у людей, не имевших привычки его носить. Моя речь, то, что я грамотен, то, что ничего не умею делать своими руками – всё подсказывало мне, что бродягой я был не всегда. И я физически ощущал, что не хочу им быть. Отныне я приложу все усилия для того, чтобы вернуться к прежней жизни и прежнему положению, пусть хотя бы и в этом Новом Свете.

После произнесённых слов я, как и полагается в таких случаях, стал на правое колено, снял перчатки и протянул свои ладони князю, который принял их в свои руки.

В ответ на произнесённые мной обеты князь не менее торжественно, чем я, рёк:

- Я, князь Марек Моргенштерн, принимаю твою клятву. Обязуюсь не отдавать приказов, порочащих честь твою, либо ущемляющих тебя в правах. Клянусь, что за моим столом тебе найдётся место, и в случае нужды всегда окажу помощь – как имуществом своим, так и силой. Да будет так. Встань. Отныне ты дрейк2 и полновластный владелец селения Тёмное болото, твоё дворянское достоинство перейдёт по наследству к твоим потомкам по нисходящей линии.

Одобрительный гул придворных завершил церемонию, а я, поднявшись с колена, ощутил, что вкус к жизни, к жизни комфортной, обеспеченной, возвращается ко мне. Вдруг, не знаю почему, я совершенно отчётливо вспомнил, что меня зовут Робер. Вовсе не Макс, а Робер. Конечно, я вряд ли смогу теперь кому-то рассказать об этом, кажется, для этих мест я навсегда останусь Максом Россиньолем. В этот момент я даже пожалел, что я не Гийом, которого в Старом Свете ждут молодая жена, сын и богатое поместье, но тут уж ничего не поделаешь… И вот ведь ирония судьбы: выходит, что раньше я служил в качестве прево у какого-то феодала, разыскивал и вешал разбойников, как раз таких, каким стал теперь сам.

После этого оммаж повторился. Только теперь я, новоиспеченный дрейк Тёмного болота, стоял по правую руку князя среди других придворных, а на том месте, где только что находился я, повторял за герольдом слова фуа3 Гандрейд Блота – глава поселения славардов, называемого Чертоги Храбрых.

Затем князь по обычаю сделал мне и Гандрейду подарки. Мне достался хорошей работы треугольный кавалерийский щит – вполне уместный подарок, учитывая, что вместе со щитом князь даровал мне и герб.

Герб был следующий: треугольный щит, скошенный слева на чёрнь и серебро, в чёрном поле червлёный завязанный узлом линдворм4, в серебряном поле лазурный стоящий обращённый ворон.

В переводе с геральдической тарабарщины на язык обычных людей, щит выглядел следующим образом: он был разделён справа налево наискось, верхняя часть была окрашена в чёрный цвет, нижняя – в белый. В чёрном поле был изображён красный змей, а в белом - глядящий вправо ворон синего цвета.

Герб был составлен пару дней назад герольдом князя, когда я прибыл в Гвинделар со своим предложением о вассалитете. Выслушав меня, князь поначалу отнёсся к моим словам с недоверием, спросив у меня, зачем мне всё это нужно. На это я резонно возразил, что главное в таком вопросе – не то, что получу я, а то, что получит он. С моих слов выходило, что князь только укрепит свой авторитет, признав меня своим человеком5, ведь в Новом Свете у него всё ещё нет ни одного вассала. Кроме того, он получит от моего поселения подати либо военную помощь в случае войны. Наконец, добавил я, хоть я воин и не из первых, я могу сослужить сюзерену иную службу: тут я в красках и достаточно прозрачно намекнул князю, что я – просто находка по части интриг, слухов, расследований и всего, что касается любых секретных поручений, и без такого как я государство никогда не будет находиться в безопасности ни от внешних, ни, самое главное, от внутренних врагов, например, от тех же бандитов, которые терроризируют жителей княжества. Как вы, наверное, помните – я и есть один из этих бандитов, и даже правая рука атамана, так что мне, я думаю, не трудно будет поставлять князю всяческие секретные сведения, приводя его в восторг своей осведомлённостью. Что же касается меня, продолжал я, то, без сомнения, я намерен возвыситься, служа государю. На самом деле, я, конечно, очень надеялся и на то, что, став приближённым князя, смогу обезопасить себя на своём разбойничьем поприще, в особенности, если мне же и будет поручаться расследование наших преступлений.

В общем, выслушав меня, князь согласился со всеми моими доводами и вызвал ученого-герольда, который, не особенно затрудняясь, за какие-то десять минут и придумал для меня герб. Правда, размещение в верхней части щита, красного линдворма, то есть знака рода Моргенштернов, таким образом, чтобы он возвышался над вороном, символизирующим меня, было условием князя. При этом Марек почему-то настаивал, что поле под драконом должно быть чёрным. Тщетно пытался втолковать ему учёный герольд, что по строгим правилам геральдики красные, да и другие так называемые финифтевые фигуры могут размещаться только на металлических полях, то есть окрашенных в жёлтый и белый цвета. Моргенштерн был непреклонен и сказал, что раз он герольд, то пусть и разъясняет его прихоть, как хочет. В конце концов, герольд сдался, нарисовал на куске пергамента мой герб и с пафосом, пользуясь одному ему понятными терминами, дал гербу такое толкование:

Чёрное и серебряное поля означают землю и воду, север и запад соответственно, в знак того, что первый владетель Тёмного болота прибыл в расположенный на севере Гвинделар с запада и через море. Червлёный завязанный узлом линдворм, или Дантемарский дракон, – знак рода Моргенштернов помещен в герб как символ того, что земли дрейков Тёмного болота вошли в состав княжества Марека Моргенштерна. Нарушение правила неналожения помещением червлёной фигуры на чёрное поле (то есть наложение финифти на финифть) символизирует особенное положение рода Моргештернов (дантемарского дракона) на Новой земле (черном поле), поскольку в Новом Свете нет дворян с равным им или с высшим титулом. Ворон – естественная негеральдическая гербовая фигура, знак рода Россиньолей, пожалованный основателю рода – дрейку Максу де Россиньоль князем Мареком Моргенштерном как символ предусмотрительности, в память о том, что именно владелец Тёмного болота первым из числа глав поселений присягнул ему на верность. Лазурный цвет ворона  (а не чёрный, как принято в геральдике) подчёркивает разумность и справедливость выбора, связанного с принесением вассальной присяги. Обращённость ворона (поворот фигуры влево, а не вправо, как принято) означает то, что первый из рода Россиньолей служил князьям Гвинделара в качестве не только воина, но и рыцаря плаща и кинжала. Общая символическая нагрузка герба – разумная предусмотрительность, интрига и секретность на службе владельца герба сюзерену.

В общем, теперь я самый что ни на есть настоящий феодал. Посудите сами, я возведён в дворянское достоинство. Князь признал, что деревня Тёмное болото и прилегающие к ней окрестности принадлежат мне. Внешняя атрибутика также присутствует, и теперь я с полным правом могу именоваться Лазурным вороном, в соответствии с фигурой на моём гербе.

На деле, конечно, всё не совсем так. Люди, что живут в Тёмном болоте, вовсе не безропотные крепостные, как бывает в других владениях. Это вольница, справиться с которой можно только одним способом: держать их в ежовых рукавицах. Конечно, никакого оброка мне они платить не будут, а, напротив, будут требовать, чтобы я обеспечивал их, с позволения сказать, работой. Правда, как вы помните, под работой они подразумевают в основном убийства и грабежи, так что если я хочу удержаться в Тёмном болоте в качестве дрейка, мне придётся балансировать между своими интересами и чаяньями разбойников, потакая им и участвуя в преступлениях, постепенно укрепляя свое положение.

Да и среди разбойников я фактически лишь второе лицо, так как они привыкли слушаться Лису. Кроме того, есть еще один фактор, о котором я совсем позабыл. Большинство разбойников, что ныне живут в Тёмном болоте, каторжники, которых перевозили к месту отбывания наказания. Им удалось захватить корабль, и они еще долго пиратствовали, пока по воле богов их корабль не затонул у берегов Нового Света. Так вот, раньше разбойнички слушались вовсе не Лису. Это сейчас она доказала, что у неё есть воля, сила и хитрость, а в былые времена соратнички видели в ней по большей части смазливую девчонку и раздумывали не над её приказами, а над тем, как бы заглянуть ей под юбку. В те времена бандой железной рукой правил беспощадный Манн Фиделибус. Он и сейчас еще жив. Правда, почти сразу после высадки в Новом Свете его сразила лихорадка, и сотоварищи тайно пристроили его лечиться к одной знахарке, живущей посреди леса, неподалеку от селения Агорей. Принимая Манна, знахарка сказала, что ему уже, скорее всего, ничем не помочь. По этой причине я совсем не принимал его в расчёт, однако в последнее время слышно, что он пошёл на поправку и скоро сможет прийти в себя. Как он воспримет, что Тёмным болотом правлю я, не понятно. В общем, положение моё весьма неустойчиво. Однако же, не для того я сам себе давал обещание расстаться с принципами и совестью ради благополучия, чтобы обращать внимание на трудности. Всё будет хорошо!

Вернувшись в Тёмное болото, я стал думать, каким бы образом мне завоевать доверие князя и стать для него незаменимым помощником. И вот что я придумал.

Время от времени я стал наезжать в княжескую резиденцию и, напустив на себя важный вид, требовать аудиенции от князя. Надо отметить, князь меня всегда принимал, и принимал наедине, запираясь вместе со мной в своих покоях. Там я рассказывал Мареку всевозможные новости, перемежая их с небылицами, слухами и пустыми россказнями. Будучи разбойником, я был прекрасно осведомлён о всех криминальных событиях, происходивших в княжестве, о том, кто, когда и какое преступление совершил, какие планы вынашивает, какие слухи ходят в государстве. По этой причине для меня не составляло труда между пустыми слухами иногда рассказывать Мареку действительно значимые новости, из которых он узнавал о положении дел в княжестве, о том, что говорят про него, князя, не зреет ли где заговор. Когда мне удавалось узнать о каких-нибудь коварных планах других нечистых на руку людей, разбойников или контрабандистов, не относящихся непосредственно к нашей банде, я без зазрения совести сообщал о том князю. В конце концов, благодаря мне, князь значительно улучшил свою осведомлённость, и начал проникаться ко мне доверием. Он даже стал давать мне за службу деньги, отчего я ещё больше уверился в правильности своего решения о переходе на службу к князю.

В дальнейшем мне в голову пришла ещё лучшая идея.

В Закатную бухту время от времени приплывали из Старого Света купцы и с разрешения князя торговали там различными товарами. Естественно, князь взимал пошлину за торговлю, которая составляла десятую часть от вырученной купцами прибыли. В один из дней я явился в бухту, слез с коня, и с самым наглым видом, который только мог на себя напустить, направился прямо к купцу.

Купец – полнеющий мужчина лет сорока с лишним, с простыми мужицкими манерами, прибыл откуда-то из Кархольта. Его когг стоял на рейде неподалёку и был хорошо виден с берега. Часть команды помогала купцу, суетясь на берегу с многочисленными мешками, кулями и сундуками. Но для обеспечения своей безопасности купец нанимал охрану их местных. Вот и сейчас возле него околачивались несколько дружинников из Штормглэйда и из Чертогов храбрых.

Подойдя поближе к купцу, я, даже не удосужившись поздороваться с ним, стал демонстративно рассматривать его, время от времени делая записи на куске пергамента. Естественно, на пергаменте я начертил только пару корчащихся рожиц, но торговец, не знавший этого, стал явно беспокоиться.

Поскольку я не только не отходил от прилавков, но, напротив, почти загородил их своей широкой спиной, через некоторое время торговец начал возмущаться, требуя от меня отойти. Вот тут я и сказал ему, что отойти не могу, поскольку нахожусь на княжеской службе и прибыл к нему специально, чтобы проверить, правильно ли он исчисляет и платит налоги. Торговец разволновался пуще прежнего и обратился к старшему из своих охранников – Гандрейду Блоте, которому князь даровал дворянство в один день со мной.

- Гандрейд, ты это, - начал купец, указывая на меня пальцем, - вели этому человек отойти, а нет, так уберите его с торговища, даром что ли я вам деньги плачу!

Увидев, что купец указывает на меня, Гандрейд нерешительно остановился. С одной стороны он действительно взял с купца деньги за его охрану, с другой – оскорбить действием княжеского дворянина не самая лучшая идея.

- Здравствуй, благородный дрейк Гандрейд, - произнёс я, в душе нахваливая себя за то, что так предусмотрительно встал под княжеский стяг, – Ты ведь не поднимешь руку на княжеского дворянина, находящегося на службе?

- Здравствуй, Макс, - ответил Гандрейд, - конечно, нет. Но ты уж, будь добр, не мешай торговле.

- И не думал мешать его торговле, - ответил я, - наоборот. Я приехал проверить, как он платит княжеские пошлины. Так что, чем больше он наторгует, тем больше будет пошлина, и это хорошо.

- Ну, раз так, оставайся, конечно, - ответил дрейк Гандрейд.

Вслед за этим я завёл разговор с торговцем и стал его расспрашивать. Отвечал он неохотно, но всё же рассказал, что зовут его Томас, он из Кархольта. Тут я ему резонно возразил, указав на то, что он врёт. По говору и внешнему виду было очевидно, что он славард, а в Кархольте, как известно, живут готлунги. Разразился большой скандал, Томас кричал на меня и призывал присутствующих в свидетели того, как оскорбляют его, честного торговца, однако я невозмутимо продолжал рисовать рожицы в пергаменте, делая вид, что тщательно подсчитываю каждый грош, заработанный торговцем.

Когда день склонился к закату, Томас перенёс свои товары на склад, запер их и направился к лодке, намереваясь отправиться к себе на корабль. Я схватил его за локоть и удержал. На охранников Томаса было жалко смотреть: они разрывались между обязанностью броситься на защиту торговца и пониманием, что напасть без веской причины на княжеского дрейка, заявляющего к тому же, что он действует в интересах князя, означает нажить себе неприятности.

- Ну вот что, любезный, - холодно произнёс я, обращаясь к Томасу, - вижу я, что ты не то чтобы недоплачиваешь пошлины, ты их вовсе не платишь. Для тебя настал судный час!

Томас вопил и призывал в свидетели всех богов, что полностью и в срок выплачивает все пошлины, пытался вырваться из моих рук, но тщетно. Я настоял на том, чтобы собственные его охранники в моём сопровождении отвели Томаса в Гвинделар, на княжий суд.

Подойдя к воротам столицы, я крикнул одному из стражников, чтобы открывали. Стража в Гвинделаре уже привыкла, что я частенько приезжаю к князю и прошу аудиенции, поэтому ворота нашей компании открыли без лишних вопросов. Правда, князя не было дома, он развлекался охотой в близлежащих лесах. Тогда я изложил одному из княжеских приближённых – Освальду Хоннингбрю свои мысли относительно Томаса, и то, что он подозрительный тип, и то, что он, как видно, не хотел платить пошлин. Мы с Освальдом договорились, что он посадит Томаса под замок, но зла ему чинить не будет, а князь после возвращения разберёт его дело.

На следующий день я, по своему обыкновению, приехал в Гвинделар и испросил у Марека аудиенцию. Едва оставшись с князем наедине, я сразу повинился, что присвоил себе полномочия княжеского сборщика податей, но добавил, что действовал исключительно в его интересах. Князь выслушал меня и бранить не стал. Он пояснил мне, что Томас подати присылал через своих людей, хоть и не регулярно. Томас действительно славард, но, как это ни странно, всё таки из Кархольта, он это проверил. Да и вообще, в Кархольте целая диаспора выходцев из славардских земель.

Как бы то ни было, князь Марек похвалил меня за радение и наградил несколькими серебряными монетами. Но самое главное, князь, как я и надеялся, решил, что контроль над сбором портовых пошлин необходим. Склонившись над столом, Марек взял лист пергамента и сделал в нём какие-то записи. Потом он расписался и подал пергамент мне. В документе размашистым почерком было выведено: «Отныне и на срок трёх месяцев, я, князь Марек, назначаю Макса Росиньоля сборщиком портовой десятины с иноземных торговцев». Ниже была подпись князя и надпись «Писано в тринадцатый день января лета тысяча двадцать четвёртого».

Спрятав княжескую грамоту и радость от того, что мои замыслы начинают сбываться, я откланялся и довольный отправился домой, на болото.

 

 

1 Оммаж – присяга, оформлявшая заключение вассального договора в Западной Европе Средних веков

2 Дрейк – в мире сервера Ривьера низший дворянский ранг, не дающий титула

3 Фуа – взаимная клятва верности, которую приносили друг другу вассал и сюзерен

4 Линдворм – вымышленное драконообразное существо, представленное в североевропейской традиции. Однозначное изображение линдворма закрепилось в британской геральдике, где он показан как дракон, лишённый крыльев и задней пары лап

5 Признать своим человеком означает принять оммаж (фр. hommage, от homme - человек, в значении вассал)

Изменено пользователем Ascalon
3 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Тёмная страсть

 

 

Любовь – недуг. Моя душа больна

Томительной, неутолимой жаждой.

Того же яда требует она,

Который отравил ее однажды.

Мой разум-врач любовь мою лечил.

Она отвергла травы и коренья,

И бедный лекарь выбился из сил

И нас покинул, потеряв терпенье.

Отныне мой недуг неизлечим.

Душа ни в чем покоя не находит.

Покинутые разумом моим,

И чувства и слова по воле бродят.

И долго мне, лишенному ума,

Казался раем ад, а светом – тьма!

(У. Шекспир, 147-й сонет, перевод С. Маршака)

 

 

Я очень толерантный и спокойный человек. Я могу ограбить и даже убить одинокого путника, но никогда не нагрублю ему. Я с почтением обращаюсь к князю и вежливо говорю с грузчиками в порту. Даже приказы я отдаю хоть и твёрдо, но обязательно совместно со словом «пожалуйста». Но сейчас мне хочется обнажить меч и разрушить всё, что я вижу вокруг! Хочется биться головой об стену, накричать на кого-то, а ещё лучше убить! Я в ярости: она не замечает меня! Совсем! Но я не обнажаю меча, я стараюсь удержать пламя ярости глубоко в груди, и никто не знает, какие тёмные страсти бушуют в моей заблудшей душе. Впрочем, обо всём по порядку…

В тот день я завтракал у себя дома в Тёмном болоте. С тех пор, как я стал дрейком, я больше не живу в сарае. Я перебрался в самый большой дом в деревне и занял в нем лучшую комнату, куда никому не разрешаю входить без спросу.

Вместе со мной трапезничали несколько моих сотоварищей. Они все были из разных мест Старого Света, и от того, разнящиеся и ликом, и одеждой, выглядели вместе несколько комично. Зато у них не было общих предпочтений, какие бывают у единоплеменников. Вот и сейчас я растолковывал им, что мне не нравится, как звучит по-дански «Тёмное болото». «Мёке сумп»1, как-то так примерно. Какая гадость! Конечно, мне больше нравится, как звучит на моём родном языке – «Сомбре маре»2. Ностальгия по родине мучила меня, и я битый час учил своих бандитов выговаривать новое название, а меня называть дрейк Макс де Россиньоль де Ла Сомбре Маре, и всё без толку, так как ни один из темноболотцев не был моим земляком и не мог выговорить это имя правильно.

Вдруг прибежал мальчишка, дежуривший у ворот, и сообщил, что приехал «знатный господин из столицы». Я приказал вести этого господина сюда. Господином оказался княжеский дружинник Сак Абибус. Я приветствовал его и не позволил ему ничего рассказывать, пока он не утолил голод и жажду. После этого Сак сообщил, что прибыл по делу. По его словам выходило, что последнее время окрестные леса всё больше превращаются в непроходимые чащи, что его, как княжеского егеря, очень волнует. И вот он решил созвать со всех поселений лесников и егерей, чтобы урядиться с ними о том, как ухаживать за лесами.

Выслушав Сака, я ответил ему, что приедет кто-то и от нашего поселения, хотя на самом-то деле вопрос был весьма сложным. Не было, отродясь, в Тёмном болоте никаких лесников. Рубили лес, это да. Древесина нужна был и на постройку частокола и домишек, и на дрова. Но вот чтобы ухаживать за лесом… мои темноболотские негодяи и каторжники даже понять не могли, зачем это нужно.

Так что когда пришло время ехать в Гвинделар на собрание егерей, я просто не знал, кого отправить. Шрама? Он, чего доброго, разболтает про то убийство сукновала из предместья столицы, что совершил он на прошлой неделе вместе с этим головорезом, Адельриком по прозванию Чёрный. Может, отправить Брендра Обжору? Да нет, этот громила одним своим видом распугает половину княжеского городка.

Так ничего и не придумав, я решил поехать сам. Заодно и развеюсь немного.

Собрание лесников вышло довольно представительным. Гвинделар представлял, естественно, Сак Абибус. Делегацию из Чертогов Храбрых возглавил Анхлер. От хурсов из Дал-Хангая прибыл сам глубокоуважаемый шаман Данзан. Штормглейд был представлен Дастером. Из деревни Скомбре прибыли староста Нел Рун и Хельга Свана. Наконец, Тёмное болото в вопросе охраны лесов положилось на вашего покорного слугу. Были и другие гости, сопровождавшие свои делегации.

Собрание проходило на центральной площади Гвинделара, возле фонтана, где рачительный Сак заблаговременно установил и стол, и скамьи для гостей. После того, как прибывшие обменялись новостями, сплетнями, пожелали друг другу всяческих успехов и вдоволь наговорились, как это обычно бывает с людьми, живущими в глуши и выбравшимися в какое-нибудь общество, мы перешли к делу.

Сак выступил с речью о том, как важно заботиться о лесах, и как плохо о них не заботиться. Нет, ничего не могу сказать, говорил Сак и хорошо, и правильно, и по существу. Но, во-первых, я ничего не понимаю в деле ухода за лесами, а во-вторых, я просто не слушал оратора. Чем же я был занят, спросите вы? Да ничем. С того самого момента, как я увидел людей из Скомбре, я смотрел только на Хельгу…

Хельга. Я никогда раньше не видел её, я вообще не думал, что в скромной прибрежной деревеньке может быть такое сокровище. Она была дивно хороша. Но если вы попросите меня нарисовать её словесный портрет, я, пожалуй, не смогу: просто не найду нужных слов. Будь я поэтом, я, наверное, был бы более красноречив, хотя и несравненно более одаренные люди, случалось, оказывались в том же положении, просто сообщая:

О вашей красоте в стихах молчу

И, чувствуя глубокое смущенье,

Хочу исправить это упущенье

И к первой встрече памятью лечу.

 

 

Но вижу – бремя мне не по плечу,

Тут не поможет все мое уменье,

И знает, что бессильно, вдохновенье,

И я его напрасно горячу.

(Ф. Петрарка, 20-й сонет, перевод Е. Солоновича)

 

 

Знаю одно: меня словно громом ударило, так что перед глазами были только её голубые глаза, белокурая коса, плавные, манящие линии тела…

- Эй, Макс! Дрейк, ты не уснул ли часом?! – голос Сака вырвал меня из забытья.

- Нет, я не уснул, просто тема сложна и непонятна, - неохотно ответил я. На самом деле мне досадно, что меня отрывают от созерцания редкой северной красоты, но я беру себя в руки и возвращаюсь к реальности.

Сак с недоумением смотрит на меня и спрашивает, грамотен ли я. Конечно, я грамотен. Хотя, в наше время это не такое уж частое умение.

- Отлично, - радуется Сак, - значит, будет кому изложить на бумаге нашу договоренность, даже, я бы сказал, хартию, Хартию лесников. Присаживайся вот сюда, на почётное место, дрейк. Вот тебе пергамент, перо и чернильница, ты уж постарайся изложить всё верно.

Я с важным видом уселся во главе стола и разложил перед собой письменные принадлежности, с твёрдым убеждением отвлечься от мыслей о северянке и заняться делом. Но это было не так-то просто. С одной стороны, мне совершенно не интересны были речи о выращивании и прореживании рощ, с другой стороны, отвести взгляд от Хельги я мог только усилием воли.

Чтобы отвлечься, я начал рисовать на полях пергамента узоры, справедливо решив, что моим неграмотным и малограмотным друзьям-лесникам на это будет наплевать. Однако через некоторое время я вдруг обнаружил, что линии, которые я бездумно чертил на пергаменте, сложились в профиль девушки, а какой, вы уже, наверное, поняли. Что за наваждение! Я отложил в сторону перо и попытался сосредоточиться на разговорах егерей.

Через некоторое время Сак, подводя итог собранию, попросил меня записать достигнутые договоренности. Я важно кивнул, и вывел большими буквами вверху пергамента «Хартия лесников». Ниже я записал по пунктам обо всех договоренностях, связанных с уходом за лесами. Честно признаюсь, для меня эта была настоящая абракадабра. Настал черёд ставить в хартии подписи.

Первой подошла к столу Хельга из Скомбре. Она обмакнула в чернильницу пальчик и прижала его к пергаменту, оставив отпечаток. В этот момент ей пришлось склониться над столом, и она оказалась совсем близко ко мне, даже слегка соприкоснувшись со мной плечом. Мой взор непроизвольно упал на вырез её платья, и отвести глаза я не мог, как ни старался. Клянусь, в этот момент сердце едва не вырвалось из моей груди, словно мне снова было шестнадцать лет!

Потом ко мне подошёл Сак, который, к моему удивлению, просто подписал хартию, демонстрируя, что благородное искусство письма и ему не чуждо. Анхлер из Чертогов Храбрых, также, как и Хельга, оставил на пергаменте отпечаток пальца. После Анхлера перо взял я и поставил на документе размашистую подпись. До этого момента я совершенно не знал, как выглядит подпись Макса Россиньоля, поэтому поставил её такую, каким я хотел бы видеть себя – дикую и размашистую. Вслед за мной в хартии поставил аккуратную подпись Дастер из Штормглейда. Наконец, Данзан из Всадников Дал-Хангая, совершив руками какие-то таинственные пассы, оставил мазком какую-то закорючку пеплом на бумаге и отошёл в сторону. Где Данзан взял пепел, известно, наверное, только ему и богам.

Затем мы все вместе хорошенько отметили принятие хартии. Сак велел княжьим людям принести яства и напитки, мы подняли несколько чарок за князя, за леса, друг за друга, и ещё много за что. Вдоволь насладившись напитками и хорошенько подкрепившись, гости начали разъезжаться из Гвинделара. Оседлав своего жеребца, я, стараясь держаться как можно молодцеватее, подбоченясь и картинно опираясь на рукоять меча, прогарцевал к воротам. Напрасно. Красавица даже не повернула головы в мою сторону. Если бы она даже не попрощалась со мной, то и тогда я был бы счастливее: это с очевидностью указало бы на то, что она выделила меня среди других, пусть даже и не одарив вниманием. Но Хельга просто мило попрощалась со мной. Тем же тоном, теми же словами, как с другими. С тоской я смотрел, как в сопровождении Нела она уезжает по дороге в сторону Скомбре. Уезжает от меня. Когда я теперь увижу её в другой раз?

Поворотив коня, я пришпорил его и быстрее ветра помчался на юг – в Тёмное болото, которое я теперь уже с полным правом могу величать своей вотчиной.

Приехав в деревеньку, я прошел к себе и, не снимая доспехов, уселся на кровати. Я определённо не могу успокоиться, в мыслях снова и снова возвращаясь к ней. Я хотел видеть её, слышать её, чувствовать исходящий от нее цветочный аромат, ощущать её в своих объятиях. Я был отравлен, но чувствовал, что лекарством для меня может быть только новая порция яда. В этот момент я даже не думал о том, что я могу дать ей, только о том, что могу у неё взять. Будь я в тот момент способен рассуждать здраво, я понял бы, что это не то светлое чувство, которое люди называют любовью. Это была, конечно, страсть, страсть тёмная и необузданная, какая только и могла родиться в душе, такой, как моя, несчастной и стремительно падающей вниз, сдающей моральные твердыни одну за другой. Участие в неправедной войне, разбои, ложная клятва, стремление поставить благополучие выше совести… Чего ещё я не совершал? Убийства? Ой ли… А как же тот сон про мальчишку, которого я, не совсем еще тогда испорченный пороками, убил невольно? Что дальше? Как заставить её если не полюбить, то хотя бы заметить такого, как я?

Никак…Что я ей? Чем могу привлечь её внимание? Она молода и красива, а я? Ворон, и вовсе не лазурный, а чёрный и внешне, и изнутри.

Во всём нашем селении отродясь не было ни одного зеркала. Я кликнул Амлета – юного парнишку родом из Дантемара, что каким-то чудом оказался в своём возрасте в одной компании с каторжниками, а теперь прислуживал мне, и велел принести ему ведро воды. Амлет посмотрел на меня с удивлением, но воду принёс. Я прогнал мальчишку, а сам склонился над водой, пытаясь разглядеть своё отражение.

Я увидел в тёмной воде лицо светло-русого мужчины лет тридцати с небольшим на вид. Черты лица хоть и были правильны, но обезображивались шрамом от палицы. Разбитая левая бровь, рубцы на скуле и подбородке – такое не скроешь. Хоть я и знал, что увижу, всё же отвернулся от отражения с разочарованием. Я осмотрел себя еще. Меня по праву можно назвать крупным человеком: на вид я весил не меньше 19 стоунов, боги не обделили меня силой и наградили широкими плечами и крепкими руками. Зато я был на редкость неуклюж, что выдавал каждый мой шаг.

Да… Немолодой увалень, с лицом, похожим на наковальню… Не мудрено, что Хельга не пожелала и взглянуть на меня. В ярости я выхватил меч и ударил деревянное ведро с водой, разбив его вдребезги. На шум вбежал Амлет, с удивлением глядя на меня, обычно всегда доброжелательного, на щепки и лужу воды на полу.

- В ведре сидела лягушка, - спокойно сказал я, уже успев взять себя в руки, - в следующий раз смотри, что приносишь. И приберись тут.

С этим словами я схватил со стены рогатину, вышел из дому, оседлал коня и отправился на охоту.

Вернувшись под вечер, я обнаружил в Тёмном болоте сюрприз. Посреди деревни ярко пылал большой костёр. Вокруг костра восседало почти всё население моей небольшой вотчины. Люди бражничали и громко разговаривали. В центре внимания находился рослый дюжий человек средних лет. Кажется, внимание окружающих и явно демонстрируемое их почтение не были для него в новинку.

- Макс, - разбойник Брендр Джерв по кличке Обжора – здоровенный, но не из самых умных детина, был смущён, - дрейк…, - тут же поправился он, называя меня так, как я требовал последнее время, - большая радость у нас: Манн поправился и вернулся.

Вот оно что! Манн – человек, бывший главарём этой банды ещё до того, как я прибыл в Новый Свет. Главарь, которого до дрожи в коленях боялся каждый бандит.

Я подошел ближе к костру, незаметно, под дорожным плащом, положив десницу на рукоять кинжала. Манн поднялся мне навстречу. Люди вокруг замолчали, повисла неловкая пауза.

- Значит, ты и есть Соловей – тот, у которого единственного из нас хватило ума и умения стать благородным? Дрейк, которому сам князь поручает собирать портовые пошлины, вручая свои деньги сразу в твои руки, так, что их даже красть не приходится? Умно! – Манн подал мне руку.

Я с облегчением убрал ладонь с рукояти кинжала и пожал протянутую мне руку. Обернувшись на разбойников и проверяя, не надумали ли они вернуться под крыло старого вожака, я зычно произнёс:

- Эй, бездельники! Живо бочонок пива сюда! Отметим возвращение к нам нашего друга и товарища Манна Фиделибуса! Да принесите моё кресло, не сидеть же мне на простой скамье!

С удовлетворением я увидел, как разбойнички бросились выполнять мои приказы. Значит, я не напрасно последнее время приучал их к порядку, не скупясь на брань, а то и на затрещины, если они забывали относиться ко мне как к хозяину этого места.

В тот вечер мы славно повеселились и выпили немало пива. Манн был душой нашей компании всё это время, неутомимо рассказывая, какие чудные сны он видел, пока находился в беспамятстве. Да, по части выдумок этот парень с невероятной харизмой был из первых.

Под конец попойки, когда большинство наших товарищей уже попадали на землю под воздействием алкоголя, Манн подсел ближе ко мне и сказал:

- Ну что, дрейк? А не забываешь ли ты про то, что мы не крепостные, а бродяги? Не забываешь ли, что мы не пахари, а благородные романтики с большой дороги, люди ножа и топора?

Я посмотрел ему в глаза и ответил:

- Не беспокойся, друг мой. Никто здесь не пашет, у нас хватает иных забот и иных заработков. Идём-ка отдыхать. Утро вечера мудренее, и завтра мы обсудим пару интересных дел.

На такой оптимистичной ноте мы расстались, и я, нетвёрдо держась на ногах, отправился к себе, не забыв по дороге проверить, как несут у ворот службу два разбойничка, которые буквально захлёбывались слюной от одной мысли, что они единственные во всём лагере, кто не пробовал сегодня пива.

 

 

1 Mørke sump – тёмное болото, датский

2 Sombre Marrais – тёмное болото, французский

Изменено пользователем Ascalon
3 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Сравнительно честный способ заработка

 

 

Отъем или увод денег варьируется в зависимости от обстоятельств. У меня лично есть четыреста сравнительно честных способов отъема.

(И. Ильф, Е. Петров, Золотой телёнок)

 

 

На следующее утро я взял Манна с собой на охоту. Мы загнали и добыли вепря, а заодно обсудили последние новости и планы. В тот же день мы отправились в Закатную бухту. Манну хотелось посмотреть, действительно ли я легко и непринужденно собираю деньги, и мне не приходится их красть и отбирать силой.

Торговля у Томаса шла бойко, и его полнеющее розовощёкое лицо цвело в улыбке. Однако эта улыбка сползла с его губ, едва он увидел, что я неторопливой развязной походкой направляюсь к нему. Томас что-то тихо произнёс, отвернувшись в сторону, и не думаю, что это был комплимент в мой адрес.

- Здравствуй, Томас, - приветствовал я торговца, - как жизнь?

- Ты это, проходи мимо, мил человек, - отвечал Томас, - нечего тут околачиваться.

С ехидной улыбкой я протянул Томасу грамоту о том, что я назначен князем сборщиком портовой десятины. Томас прочёл её и погрустнел ещё больше.

- Полно тебе, дружище, - я панибратски похлопал торговца по плечу, - кто старое помянет, тому глаз вон. Давай лучше дружить, ведь мы можем быть друг другу полезными. Вот тебе моя рука.

Томас недоверчиво пожал протянутую мной руку. Как бы то ни было, мы в итоге попросили друг у друга прощения, и у нас завязался непринужденный разговор. Я рассудил, что для осуществления моих дальнейших планов, учитывая, что сборщиком податей я назначен теперь официально, мне лучше подружиться с Томасом. Я расспросил его о доме и семье, о торговле, потом пожаловался, что годы уже не те, долго стоять тяжеловато, и попросил принести стул. Торговец отправил одного из подмастерьев на склад и мне принесли роскошное кресло, которое установили рядом с прилавком. Так что остаток дня, до самого закрытия торгов, я провел в комфорте, сидя в кресле и попивая пиво, целый мех которого я предусмотрительно взял с собой.

В конце дня Томас пересчитал выручку, отделил от неё десятину и отдал мне. В свою очередь, я тоже отделил от десятины малую часть, а остальное доставил князю.

В следующие несколько дней я повторил тот же самый фокус с десятиной. Я не жадничал, оставляя себе совсем немного, так что князь и не замечал недостачи и службой моей был доволен. Да, разбогатеть на этом сильно было нельзя, но денежки потекли в мой карман тонким, но постоянным ручейком. К тому же, это было совсем безопасно.

Между тем, Томас распродал почти все свои товары и засобирался домой, в Кархольт. Последний день его торговли вышел для него крайне удачным. На торговище прибыла самолично, в сопровождении свиты и стражников, Её светлость княгиня Мила – супруга Марека Моргенштерна. Она сделала просто фантастически огромный заказ на партию кожи. Потирая руки, счастливый от такой удачи, Томас суетился, организуя отгрузку товара.

В тот день торговец заработал 145 серебряных крон – немалые средства. Конечно, я проследил, чтобы он передал через меня князю 14 крон и 5 грошей – для меня тоже деньги очень большие. В голове теснились мысли о том, сколько из них можно оставить себе. Но на этот раз сделать это опасно: большой заказ поступил от княгини, и князь может примерно знать, какая пошлина ему причитается. Поэтому я попросил Томаса написать князю записку о том, какая именно сумма передаётся в качестве пошлины. В моей голове уже созрел план.

Отъехав от торговища, я встретился с Манном и молча показал ему увесистый кошель.

- Сколько? – с придыханием спросил Манн.

- Четырнадцать с половиной серебряных.

- Сколько думаешь оставить нам?

- Вот что, - сказал я. - Поедем-ка к Салли, да всё обсудим втроём.

Манн согласился, и мы отправились к стоянке всадников Дал-Хангая. Подъехав к ней с наветренной стороны, мы нашли место, заблаговременно определённое для тайных встреч, привязали коней к дереву, и Манн подал условный сигнал, закричав выпью. Через четверть часа к нам приехала Лиса.

Я коротко рассказал о случившемся и показал письмо Томаса. Оно было запечатано печатью какой-то торговой гильдии, но Салли сказала, что для нее это не проблема. Она сходила на стоянку и вернулась с ковшом воды. Затем мы спустились под холм, чтобы не было видно огня, и развели костёр. Салли согрела воду в ковше и подержала письмо над паром. Воск  с оттиском печати размягчился и отстал от пергамента, Лиса стянула со свёрнутого в трубочку пергамента нить, на которой держалась печать. Письмо было написано коряво и безграмотно, совсем также, как Томас и разговаривал.

Лиса достала чистый пергамент, чернильницу, перо и переписала письмо, в точности так, как оно и было написано Томасом, со всеми допущенными им ошибками, только вместо 14 крон 5 грошей указала, что тот передаёт князю всего 10. Потом также ловко Салли запечатала письмо той же печатью.

Я с восхищением следил за ловкими руками Салли и думал, что у этой рыжей девчонки талантов побольше, чем у некоторых королей. И грамоте она обучена, и печати на письмах снимает-одевает так, словно делала это не раз.

- Ну, Соловей, ты всё понял? – спросила меня Лиса. – Поедешь к князю и отдашь ему десять серебряных. Остальные поделим. Князь ничего не заподозрит, ведь в письме торговец указал сумму чёрным по белому. Если князь спросит у жены, какой заказ она сделала, посчитает сам пошлину, то в ответе всё равно будет Томас, а не ты.

Я согласно кивнул, и мы с Манном поехали в сторону замка.

- Послушай, Макс, не делай этого, - вдруг промолвил Манн.

- Чего не делать?

- Ну, не бери сегодня эти деньги. Я чувствую, что всё закончится плохо. Лисе что? Она тут в любом случае не причём, она даже в Тёмном болоте не бывает. А тебя схватят, и в Тёмном болоте всё обыщут… Всем нам будет плохо. Не делай этого, князь-то не дурак, спросит у княгини, сколько она и чего заказала, да посчитает пошлину…

- Посмотрим, - коротко ответил я.

Мы доехали до ворот Гвинделара и попросились внутрь. Стража впустила нас и доложила о прибытии князю, который повелел привести меня. Манн же остался ждать на улице, перед покоями князя.

- Будь осторожен, Макс, - шепнул мне Манн, - если всё откроется, кричи погромче, я приду на помощь. Шансов у нас будет мало, но и задаром пропадать не станем.

Я кивнул ему и шагнул за порог княжеских покоев. Когда мы с князем остались наедине, Марек запер входную дверь в комнату, повернулся ко мне и спросил:

- Да что это ты, дрейк, всё ночами ко мне ездишь! Посмотри, вечер поздний уже… Ты думаешь, у меня дел других нет, кроме как с тобой тут сидеть? Или я отдохнуть не вправе даже ночью? Меня жена в покоях дожидается, а я тут с тобой…

Я покорно опустил взгляд долу.

- Прости, государь, да только ведь я ворон – птица ночная. И все дела, что неправедные, которые я для тебя разузнаю, вершатся ночью. Но если ты гневаешься, я приеду поутру.

- Оставайся, раз уж приехал, - сказал князь, успокаиваясь, - государственные дела превыше утех.

Я коротко рассказал князю последние сплетни, особенно напирая на то, что разбойники бесчинствуют повсюду, и требуется управа на них, каковую Марек может получить в моём лице, ежели уполномочит меня на то. Кстати, говорил я чистую правду: разбойнички наши действительно терроризировали местное население, ни одна дорога в округе не была свободной. Кроме того, была еще банда контрабандистов, которую возглавлял некто Змей – личность в крайней степени подозрительная и опасная. О контрабандистах стало мне известно от Лисы.

В завершение своей речи я сказал князю, что привёз ему пошлину. Тут словно что-то кольнуло меня. Да, нехорошее предчувствие… Такое же, как у Манна. Я уже нащупал за пазухой письмо, написанное Лисой, когда в последний момент решил его не отдавать. Вместо этого я достал подлинное письмо Томаса и подал его князю, а потом извлёк из кошеля и передал Мареку всю пошлину сполна.

Князь прочитал письмо, поморщился, глядя на множество ошибок и сказал мне:

- Я доволен твоей службой, дрейк. И я понимаю, что служба на пустой желудок не приносит радости. Держи четыре серебряных, ты их заслужил по праву.

Демонстрирую благодарность, я склонил голову, пряча довольную улыбку. Боги, ввергнув меня сначала в пучину бедствий, теперь явно благоволили мне.

Я вышел из покоев князя, молча сделал знак Манну следовать за мной, и мы выехали из Гвинделара.

- Ну, как всё прошло? – настороженно спросил Манн.

Вместо ответа я достал из кошеля 3 серебряных.

- Вот твоя доля и доля Лисы, - сказал я. – Её часть передай ей сам.

Манн с уважением посмотрел на меня и сказал:

- Фартовый ты человек, Соловей.

- Это да, - ответствовал я.

Изменено пользователем Ascalon
4 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кому праздник, а кому - работа

 

 

Ни имени, ни чина, ни герба,

Туманной мглой окутана судьба.

На вороном коне галопом мчится

Таинственный наездник – Чёрный Рыцарь

(Д. Смайл)

 

 

Хурсы устраивали праздник. Большой праздник, связанный с какими-то одним им понятными обычаями. Во все концы страны были отправлены гонцы с приглашениями.

Прибыл гонец и к нам. Я совсем не разбираюсь в обрядах кочевников, и не особенно обрадовался необходимости в них участвовать. Кто его знает, о чём они там просят духов на своём тарабарском языке. Нам говорят, что просят плодородия для земли, яркого солнца, чистой воды, а сами, может, призывают этих своих духов, тоси, обрушить гнев на головы иноверцев. К тому же, я не уверен, что боги моего народа одобрят такое святотатство.

Но потом я вспомнил тот вечер, когда познакомился с всадниками Дал-Хангая, как они принимали меня, как мы сидели ночью у костра, вкушали яства и разговаривали. Вспомнил, как я приезжал к ним на стоянку в другие дни, и всегда встречал радушный приём. Припомнил я и то, что в трудный час хурсы приютили у себя Лису, и то, как они почти даром отдали мне нескольких добрых коней, когда я попросил об этом.

В общем, не стоит из-за предубеждений оскорблять недоверием хороших людей.

Как бы то ни было, в назначенный день я позволил всем желающим из Тёмного болота поехать к хурсам, да и сам тоже принарядился и отправился с ними.

Уже на подъезде к стоянке Всадников мы увидели собирающихся на праздник людей, спешивших со всей округи. Кто победнее шел пешком, кто побогаче – верхом, а то и ехал на хорошем породистом скакуне. Но все без исключения были одеты в лучшие платья, на лицах людей явно читалось праздничное настроение и надежда от души повеселиться. Это и не мудрено: гонцы хурсов, приглашавшие людей на праздник, в красках расписывали предстоящее событие, обещая и экзотический обряд, и угощение, и выпивку, и застольные речи.

Было, однако ж, и кое-что, насторожившее  нас, темноболотцев. Пока мы совершали наше небольшое путешествие до лагеря Всадников, наш путь трижды пересекался с разъездами княжеских стражей. Учитывая наше ремесло, такое внимание к безопасности не могло не встревожить нас. Начальники разъездов на наши вопросы отвечали, что князя всерьёз обеспокоили нападения бандитов, и он, оберегая простых людей, твёрдо решил взяться за негодяев, покушающихся на чужое добро, а то и на чужие жизни.

Остаток пути я проделал уже не в таком хорошем настроении, с каким выехал из дома. Как по мне, я бы залёг бы на дно. Ну что плохого в том, чтобы заняться охотой, какими-нибудь ремёслами, торговлей, наконец?! Но нет же! Товарищи мои то и дело делятся со мной своими, как они считают, хорошими планами преступлений, и каждому необходимо объяснить, почему именно сейчас и именно его замысел не осуществим. Я буквально кожей чувствовал, как медленно затягивается вокруг нашей банды петля, как каждое совершенное нами злодеяние увеличивает количество улик, просто вопиющих: «Смотрите, вот же они, бандиты!». Удивительно даже, как нас ещё не разоблачили.

Как бы то ни было, опасения мои разделяли из всей банды, кажется, только наш бессменный атаман Салли, да ещё Манн. Вот и сейчас Манн подъехал ко мне ближе и сказал:

- Праздник… Люди пьяны и беспечны. Самое время провернуть какое-нибудь дельце… Если б не одно «но»… Того и гляди, нас поймают.

Да, Манн – не просто человек-гора с железной хваткой. У него есть ум и главное, у него есть чутьё. Чутьё – это качество, без которого разбойники долго не живут.

- В точку, - ответствовал я, - знаешь, пора не просто заметать следы. Пора направить следы к кому-то другому. Пусть княжеские ищейки схватят кого-нибудь, но не нас.

Манн понимающе кивнул, пришпорил коня и уехал вперёд проверить, безопасен ли путь.

Собрание и вправду вышло впечатляющим. Люди прибыли из каждого селения, а из Гвинделара со свитой приехал сам князь. Всадники Дал-Хангая постарались на славу, подготавливая праздник. Тамир кратко, но очень торжественно и даже величаво объяснил суть обряда.

По словам Тамира выходило, что у каждой местности есть свой особый дух. Истинное имя  духа произносить нельзя, поэтому его можно называть только Дух-Эжин, что и означает по-хурсийски «Дух местности». Духов следует задабривать, чтобы они благосклонно относились к людям. Поэтому необходимо сооружать обо – специальное место, в котором духам проще услышать жителей срединного мира.

Объяснив всё это, Тамир передал слово Говорящему. Таким званием хурсы награждают шаманов, и в этом поселении шаманом был Данзан. Говорящий неторопливо подошел к Тамиру и посмотрел на собравшихся вокруг хурсов и их гостей. Конечно, он глядел на всех разом, но взгляд его был таким пронзительным, что каждому казалось, будто шаман взирает именно на него.

Говорящий объяснил нам, как совершить обряд. Нужно было взять камень из заранее подготовленной груды, трижды обойти обо по ходу солнца, принести в дар духу нечто дорогое тебе, положить взятый камень на обо, то есть попросту, на мой взгляд, переложить камень в другую кучу. И, наконец, обратиться к самому Эжину.

Первыми обряд совершили хурсы. Следом за ними Тамир пригласил пройти к обо и гостей. Марек, будучи самым знатным из присутствующих, первым принёс духу дары, в точности соблюдая порядок, указанный Говорящим.

Не желая уронить своё достоинство дрейка, я прошел обряд следом за князем, вторым. Ну как прошёл. Я не имел ничего против того, чтобы принести Эжину дары. Я выбрал камень поувесистей и перетащил его туда, где свои камни сложили хурсы и князь. Затем я положил на алтарь охотничий нож, посчитав, что такой подарок не оскорбит духа, а уж ссориться с ним я вовсе не собирался и даже побаивался. И вокруг обо трижды я тоже обошёл. Но вот когда дошла очередь до разговора, я на него не решился. В самом деле, как боги готлунгов отнесутся к такой измене? Поэтому вместо разговора с Эжином я обратился с молитвой к Салену, прося простить меня за участие в ритуале иноверцев.

Когда все гости завершили обряд, к Эжину обратился сам Говорящий. И о чудо! Вдруг пошёл дождь! Зимой! Я с еще большим уважением посмотрел на Данзана. Может, он и не верит в богов, но волхв, видать, сильный. Все остальные, само собой, удивлены и впечатлены были не меньше меня.

Потом был праздник. Хурсы пригласили нас к огромному костру, вокруг которого все и расселись. Нам подавали всевозможные яства и хмельные напитки в таком количестве, что никто не остался голоден или недоволен. Когда же все насытились, начались застольные разговоры, здравицы и рассказы о старинных подвигах.

Увидев, что и хозяева, и гости пришли в благодушное настроение, и их внимание рассеяно, Манн невзначай пересел поближе ко мне.

- Ну что, - шёпотом произнёс Манн, - самое время подстеречь кого-то. Народ поедет обратно в таком пьяном состоянии, что можно будет брать добычу голыми руками.

Я с сомнением посмотрел вокруг. Наши-то молодцы не трезвее остальных, так что на них надежды нет. Вдруг мне пришла в голову неплохая мысль. Уж если судьба буквально толкает тебя на стезю разбойника, то и такую работу надо выполнять с усердием.

- Смотри, - спросил я Манна, - видишь парня?

- Из Штормглейда?

- Да, оттуда. Я его знаю, его зовут Джефф де Бианко. Но дело не в том, что он из Штормглейда, а в том, что он сегодня приехал оттуда один. И возвращаться он тоже будет один. И хотя мы с тобой не знаем, по какой дороге он поедет, но знаем, где он в итоге окажется. Ты, понимаешь, Манн, к чему я клоню?

Глаза Манна загорелись. Да, он понимал. Ограбить воина с хорошим снаряжением и отточенными боевыми навыками – совсем не то, что отобрать ржавую лопату у мужика, всю жизнь ходящего за сохой.

- Вот что, Манн, - продолжал я, - скажись больным да поезжай к Штормглейду. Жди меня возле ворот.

Сказано – сделано. Посреди пира Манн сослался на плохое самочувствие, извинился и уехал. Никто не обратил на это особого внимания, ему даже посочувствовали и помогли сесть на коня, ведь многие знали, что Манн недавно перенёс тяжелую болезнь.

Я продолжал веселиться с остальными, хотя вино стал разбавлять водой. Вокруг все были так увлечены беседой, что это осталось без внимания.

Далеко за полночь гости начали разъезжаться. Уехал князь со своей свитой, за ним потянулись остальные. Я дождался, когда с хозяевами стал прощаться Джефф, и откланялся одновременно с ним, поручив сопроводить нашу ватагу в Тёмное болото одному из подручных.

Мы с Джеффом направились, конечно, в разные стороны, но де Бианко правил конём неторопливо, наслаждаясь пейзажем в лунном свете, а я же только делал вид, что никуда не тороплюсь. Едва отъехав в сторону от стоянки кочевников, я достал из седельной сумы и нацепил на себя кольчугу, надел на лицо маску, а поверх неё – шлем с глухой личиной. Затем я пришпорил коня и помчался в сторону Штормглейда быстрее ветра.

Возле замка я убавил аллюр и подъехал к нему шагом, чтобы стук копыт не разбудил местных обитателей. Приблизившись к замковой стене, я услышал крик выпи, раздавшийся поблизости, поехав на него, я нашёл Манна. Его лицо уже скрывала маска, он был готов действовать. Молча, действуя слаженно, словно мы понимали друг друга без слов, мы спрятались в рощице напротив замковых ворот и стали ждать.

Была тихая лунная ночь, и звуки разносились далеко по округе. Поэтому спустя четверть часа мы загодя услышали подъезжающего всадника. Джефф держался в седле всё так же расслабленно и, не подозревая о том что его ждёт, даже насвистывал какую-то мелодию. Не успел он окликнуть стражу, как мы тенями метнулись к нему, и Манн прорычал:

- Слезай с седла! Твой путь окончен!

От такой неожиданности путник, кажется, даже немного протрезвел. Не понимая, что происходит, человек переводил то на меня, то на Манна свой ошалелый взгляд. Я взял его коня под узду. Но Джефф – не перепуганный крестьянин, падающий на колени при первой опасности. Хотя он и не рассчитывал справиться с нами обоими, сдаваться воин явно не собирался. Пришпорив коня, он поднял его на дыбы, поворотил и помчался прочь. Повод его лошади, который я сжимал в своей ладони, натянулся, рванул меня за собой, едва не вырвав из седла. Но и я силой не обделён. Не выпустив узды, я напряг руку и крепче упёрся ногами в стремена. «Хлоп!» - с громким, подобным удару бича звуком, повод оторвался от удила и змеёй выскользнул из моей ладони, оставив на грубой кожаной перчатке след, словно от пореза.

Джефф во весь опор уезжал от нас. Опомнившись, мы с Манном бросились в погоню. Наверное, Джеффу было трудно править конём с помощью разорванного повода, но, будучи хорошим наездником, он справлялся и так. Поняв, что догнать его быстро не получится, мы остановились.

- Деваться-то ему некуда, - сказал Манн, - всё равно к замку вернётся.

- Ну да, - ответил я, - с десятком княжьих кметей. Хотя… эти гордецы из Штормглейда вряд ли обратятся к кому-нибудь за помощью. Да и мы почти ничем не рискуем, если вернёмся к их замку, чтобы увидеть, чем закончится нынешняя ночь.

После этих слов мы вернулись к воротам. И действительно, спустя полчаса мы снова услышали стук копыт. Одного коня, а не целого отряда. Всадник на этот раз ехал очень осторожно. Я, крадучись, вывел своего жеребца из рощи и поехал вокруг замка, надеясь зайти Джеффу за спину. Манн же, не таясь, выехал на дорогу навстречу воину.

Наш расчёт был верен. Де Бианко был храбрым и бывалым бойцом. Трезво оценивая шансы и не желая вступать в заведомо невыгодный бой сразу с двумя противниками, он без колебания слез с седла и напал на Манна, увидев, что тот один. Я же, обойдя замок стороной, подъехал к месту схватки как раз вовремя.

Джефф, вооруженный длинным, как оглобля, двуручным мечом, теснил Манна. Но мой сотоварищ тоже не дурак подраться, и было видно, что устали они оба. У Джеффа был помят шлем, он прихрамывал и тяжело дышал, но и Манн был ранен, густая тёмная кровь стекала по его броне, и было видно, что с каждым мигом он слабеет.

Как только я появился на поле боя, ситуация сразу переменилась. Не оттого, что я такой особенный герой, конечно, вовсе нет. Просто мой товарищ по оружию уже сделал за меня всю работу, здорово потрепав Джеффа. Тот сразу понял - справиться сразу с двумя противниками, один из которых ещё полон сил, будет невозможно. Нет, он не сдался, этот храбрец де Бианко, он стал медленно отступать и кружиться, не давая нам зайти с двух сторон. Но спасти его это уже не могло. Крепко сжав в руках двуручный молот, я вступил в схватку, оттесняя своего противника от дороги. Джефф дважды пытался достать меня мечём, но я парировал выпады рукоятью. Потом настал мой черёд перейти в атаку. Молот – довольно неуклюжее оружие, и Джефф смог увернуться. Усталость сковывала его движения всё сильнее, выбившись из сил, он уже не мог отвечать мне ударами своего ужасающего клинка. Почувствовав, как мои руки уже начали наливаться усталостью, я вложил в удар все оставшиеся силы, и молот весом в 8 стоунов опустился на грудную клетку противника.

Джефф рухнул как подкошенный. Мы с Манном бросились к нему. Скажу прямо, было даже жаль такого славного бойца, ведь ненависти к нему у меня совсем не было.

- Жив! – воскликнул Манн. «Жив, слава богам», - подумал я. – «Нет чести в том, чтобы добить уставшего противника».

Однако, оставив благородные помыслы, я принялся обшаривать тело. Мы обобрали Джеффа до нитки, забрав у него и кошель, и его огромный меч, и щит с гербом Штормглейда – четверочастным, с чередующимися серебряными и чёрными полями, на которых были золотом изображены крепостные башни. Сняли мы с него даже доспехи, довольно добротные, надо сказать. В конце концов, на Джеффе осталось только исподнее. Связывать мы его не стали, поскольку де Бианко так и не пришел в себя.

Закончив наше чёрное дело, мы приторочили похищенное к сёдлам, забрали лошадь Джеффа и рысью направились в сторону Тёмного болота. Удивительно, но за всё время боя ни один стражник в Штормглейде не вышел на стену, а ведь в этом поселении так строго с дисциплиной!

Манн, правда, едва держался, его рана сочились кровью, я даже начал беспокоиться, выдержит ли он обратный путь. Сделав привал, мы разорвали снятый с Джеффа камзол и перевязали рану кусками ткани. Этого хватило, чтобы Манн дотянул до нашей деревеньки. Так что сейчас, когда я пишу эти строки, этот достойный и храбрый воин всё ещё не встаёт с постели, и боюсь, поправится не скоро. Так что я пожелаю ему скорейшего выздоровления и на этом закончу свой рассказ.

Изменено пользователем Ascalon
4 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Наша служба и опасна и трудна

 

 

Усталость забыта, колышется чад,

И снова копыта как сердце стучат,

И нет нам покоя, гори, но живи,

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови

(Песня из кинофильма «Новые приключения неуловимых», слова Р. Рождественского)

 

 

С тех пор, как я стал дрейком, а затем принял твёрдое решение добиваться лучшей доли, отринув стенания моей совести, меня мучили только две вещи. Во-первых, я ужасно страдал от того, что меня не замечала белокурая красавица из Скомбре, а во-вторых, я постоянно был занят мыслями о том, как выслужиться перед князем и добиться тем самым для себя преференций. И если перед первой проблемой я был бессилен, то вторую по мере сил решал более или менее успешно. Вот и сейчас я во весь опор мчался по полю на крупном резвом жеребце в погоне за своей удачей.

Да, то была самая настоящая погоня, такая, какая и должна быть в каждом порядочном приключенческом рассказе, а повесть о моей жизни – несомненно, приключение. Кровь бешено стучала в моих висках, мой конь пепельной масти шёл самым резвым аллюром, на который был только способен. Чуть правее меня скакал Манн, его вороной, казалось, не касался земли вовсе. Молодецкий свист вырывался из уст Манна, в его руке тускло сверкал клинок. Изредка попадавшиеся нам путники, видя молчаливого всадника на коне блед и молодецки свистящего воина на вороном коне, шарахались, очевидно, принимая нас за Смерть и Мор1.

Мы настигали третьего всадника – удиравшего от нас во весь опор человека с большим несуразным кожаным мешком за спиной. Лошадь под этим человеком была полегче наших, но не такая выносливая, поэтому расстояние между нами медленно, но неуклонно сокращалось.

Комья грязи летели из-под копыт фонтанами. Скакуны тяжело дышали, из ноздрей их вырывался пар. Мы промчались по дороге мимо Гвинделара, едва не растоптав нескольких случайных прохожих. Затем, преследуя нашу жертву, мы ворвались в Закатную бухту, промчались по торговищу, опрокидывая лотки с товарами и вызывая всеобщий переполох. Беглец, петляя, словно загнанный заяц, повернул на север, в сторону Скомбре, промчался мимо этого селения и чуть было не скрылся в лесу, но тут был настигнут Манном. Мой товарищ, почти поравнявшись с беглецом, протянул к нему свою могучую длань и схватил за висевший на спине мешок. Конечно, Манн наверняка стащил бы парня  с седла, но тут лошадь под ним споткнулась, и он, неловко перевернувшись, вылетел из седла, как камень из пращи, упал и покатился по земле. Однако странный кожаный мешок Манн крепко сжимал в ладони.

Беглец, что было мочи пришпоривал лошадь, спасая свою жизнь. Однако преследовать его всадник на коне бледном, то есть ваш покорный слуга, не стал. Вместо этого я подъехал к Манну и участливо спросил:

- Ты цел, друг мой?

- Не совсем, - через силу улыбнулся Манн, - с ногой что-то не так, едва могу пошевелить ею.

Я взял у Манна мешок и помог ему взобраться в седло. Заглянув в торбу, я удовлетворённо покачал головой, увидев в ней то, что и ожидал.

Не торопясь, на измученных лошадях мы поехали шагом в сторону Закатной бухты. На торговище нас встретили неодобрительно, торговцы и покупатели с возмущением указывали на перевёрнутые нами лотки и разбросанные товары. Не обращая на претензии никакого внимания, я с важным видом сошёл с седла и приблизился к княжеским дружинникам, охранявшим торговцев. Небрежным движением я вывалил перед ними трофеи из мешка – несколько сабель и мечей, топоры, булавы. И беглого взгляда хватало, чтобы понять: оружие не местного производства.

- Что это? - спросил дрейк Гандрейд, возглавлявший охранников.

- Оружие, - невозмутимо ответил я и добавил, - контрабандное оружие. Двумя милями севернее мы выследили контрабандистов, выгружавших это добро, и заставили их на лодках уйти обратно в море. Один молодец не успел, и ему пришлось спасаться бегством по суше. Только от нас не уйти. Вот этот человек – Манн Фиделибус проявил доблесть, догнал контрабандиста и срубил его мечом в лесу к северу отсюда. Тяжело, а, может, и смертельно раненный бандит сумел-таки ускакать в сторону болота, где и утоп в трясине. А бывшие при нём товары, которые он потерял, получив ранение, – вот они, изъяты. Правда, наш герой – Манн, не удержался в седле, когда наносил удар. Упав, он повредил ногу. Повредил ногу на службе у Его Светлости, позволю себе заметить.

Окружающие теперь смотрели на нас, особенно на Манна, с нескрываемым восхищением. В глазах же стражников я прочитал даже зависть: пока они несли скучную службу в гавани, люди из Тёмного болота поучаствовали в настоящем деле и сумели услужить князю Мареку, чего последний, конечно, не оставит без награды. К Манну бросились сразу несколько человек, наперебой предлагая ему помощь.

Два часа спустя о произошедшем стало известно и князю. С хмурым выражением лица выслушав новости о контрабандистах, он похвалил меня за службу и наградил деньгами. Скромно опустив взгляд, я сказал, что преступника нам бы никогда не догнать, если бы не Манн, который проявил рвение и пострадал на княжеской службе. Я попросил Марека поблагодарить Манна. Князь не отказал мне в просьбе, велел позвать моего товарища и величественно, но тепло поблагодарил его за оказанную услугу.

Уставшие, но довольные, при деньгах, мы с Манном направились в Тёмное болото.

Что-то не так, что-то нелогично в этом рассказе, скажет внимательный читатель. Ведь всадник на бледном коне не стал преследовать беглеца, хотя тот замешкался, и схватить его в этот момент было нетрудно. Да и зачем было говорить неправду, утверждая, что Манн срубил этого человека? Да, читатель, да, логику в этом повествовании надо восстанавливать, и я сейчас сделаю это, вернувшись в своём рассказе на три дня назад.

***

Итак, три дня назад я сидел за грубо сколоченным столом и излагал очередной, почти гениальный, план своему лучшем союзнику и покровителю. Впрочем, обо всём по порядку.

Как вы, наверное, поняли, мой лучший союзник и покровитель – это атаман разбойников Лиса. В здешних местах её знают как Салли Охотницу, Огневолосую, Рыжую Салли. Да, у неё много имён. С некоторых пор она решила, что жить в стане кочевников из Дал-Хангая не безопасно. Прежде всего, для самих кочевников, да и для неё. Уж не знаю, каким образом, но она завладела корчмой «Лесная яблоня». Честное слово, мне не ведомо, как это у неё получилось, и куда делся прежний владелец таверны – Герднилл. Я даже стараюсь не думать об этом. У Лисы есть свои секреты, и я полагаю, что проживу дольше, если не буду о них знать.

В общем, корчма называется теперь «Волчья Елань», Салли полновластная хозяйка этой корчмы. Удобнее места для атамана разбойников и не придумать. Лиса поселилась в таверне и ведёт там выгодное дело, потчуя посетителей и выпивкой, и закуской. При желании в корчме можно и переночевать. С одной стороны, такое дело позволяет Салли вполне легально извлекать неплохой доход. С другой стороны, она всегда имеет доступ ко всем новостям и слухам, что при её ремесле немаловажно. С некоторых пор, правда, она наняла вышибалой одного парня – Илвеса – молодого, даже юного славарда, невесть откуда взявшегося. Зачем ей этот юноша, не знаю, спрашивать о том я не стал, ибо среди моих, с позволения сказать, коллег, лишние вопросы задавать не принято.

Так вот, в этот поздний час я сидел в «Волчьей Елани» за столом и цедил пиво из огромной, пинты на три, кружки. Всё-таки есть своя прелесть в том, когда твои друзья владеют питейными заведениями: тебе всегда рады, всегда угостят. Напротив меня в непринужденной позе расположилась Лиса. Остальные посетители праздновали что-то в соседнем зале, Илвеса Салли услала осмотреть двор таверны, так что нашему разговору помешать было некому. Смакуя пиво и не спеша заедая его ржаными гренками и отличными вареными раками, я излагал свой стратегический замысел. Лиса не пила. Она вообще никогда не пила, по крайней мере, я такого ни разу не видел.

- Ну вот, Салли, - начал я, - ты ведь сама мне говорила, что есть тут, кроме нашей банд… нашей дружины, ещё контрабандисты какие-то. Стало быть, они – прямые нам конкуренты, и мы убьём двух зайцев, если избавимся от них: и себе дорогу расчистим, и от князя награду получим.

- Не знаю, не знаю… - с сомнением покачала головой рыжеволосая девушка. – Не так-то и просто это сделать. Мы про них мало знаем, к тому же, с некоторых пор они залегли на дно, и выследить их будет нелегко.

- Примерно такого ответа я от тебя и ждал, - произнес я, отхлёбывая из кружки тёмный эль, - но, видят боги, я не из тех, кто ждёт у моря погоды. Если я что-то предлагаю, то предложение моё всегда дельно.

- Продолжай, - заинтересовалась разбойница.

- Нет ничего проще. Ты покупала контрабандное оружие?

- Да, покупала, часть его всё ещё хранится на болоте. Да вот, к слову, твой молот, как ты думаешь, откуда он?

- Отлично. Так что мешает нам поставить пару актов пьесы под названием «Верный дрейк Его Светлости разгоняет контрабандистов и изымает у них контрабандное оружие»?

Лиса улыбнулась моим словам, потом спросила:

- А ты, Соловушка, не боишься? Ты знаешь, кто стоит за контрабандистами?

- Знаю. Змей. Он же Капитан. Ты ведь мне рассказывала.

- Верно, рассказывала. Но знаешь ли ты, что за человек Змей? Он везде и нигде. Он знает всё и обо всех. Однажды он решил, что ему нужно настигнуть одного человека, который находился в Скомбре, и скомбрийцы, словно зачарованные, пустили его, головореза, среди ночи, в своё селение, словно жертвы, которые сами приглашают в дом упыря. И когда они опомнились и попросили его уйти, Змей в одиночку перерезал в Скомбре половину взрослых мужчин.

Видя, что я принимаю её слова за россказни, Лиса нахмурилась ещё сильнее.

- Сомневаешься? – тихо спросила она. – Я покажу тебе кое-что. Ты ведь знаешь, как я обращаюсь с мечом?

Я кивнул. Лиса обращалась с мечом весьма лихо. Она не носила доспехов, зато двигалась в бою быстрее ветра, а её клинок был неуловим для щита, да и уклониться от него было нелегко.

- Смотри, - произнесла Лиса, расстёгивая ворот платья и приспуская его с левого плеча. Я с замиранием сердца увидел, как обнажились округлое девичье плечо, изящная рука…

- И не надейся, - перехватила мой взгляд Салли, - смотри, - снова повторила она.

Я взглянул на нее. На левом плече девушки виднелся уже заживший, но не старый еще шрам от пореза. Убедившись, что я его увидел, Салли поправила одежду, и я услышал следующий рассказ:

- Не секрет, что я владею мечом получше большинства мужчин, даже тех, кто считает себя в воинском ремесле профессионалом. Ты сам мог в том не раз убедиться. Так вот, ранение это мне причинил Змей. Он играл со мной, как играет кошка с пойманной мышью. Он мог ранить меня, куда пожелает. Он просто выбрал место для этой метки и поставил печать там, где захотел. Такую же печать он поставил на моих ребрах. Он мог и убить меня, если захотел бы… Поверь мне, если этот человек узнает, что ты пытаешься вредить ему, ты проживешь не дольше, чем горит свеча. Ты понимаешь это?

- Да, Салли, понимаю, - серьёзно ответил я. – Но без риска быть ужаленным, из улья не мёду не достать.

- Уверен?

- Да, уверен, Огненноволосая Салли.

- Ну, значит, так тому и быть.

***

Три дня спустя я, Манн и наш общий знакомый по имени Ксандер Кейдж – наш сообщник, сидя верхами, договаривались о деле на опушке леса недалеко от Закатной бухты. Мой конь был пепельного масти, Манн был на вороном, под Ксандером была легкая, пегая лошадка. За спиной у Ксандера висел странный кожаный мешок, набитый железом.

- Ну что, Ксандер, скачи, что есть духу на север, - произнёс я, криво улыбнувшись, - фору тебе даём в сотню футов. И если догоним на людях, не взыщи уж, придётся тебя убить.

Ну а что было дальше, читатель уже знает...

 

1 Всадник на коне блед и всадник на вороном коне – двое из четырёх всадников Апокалипсиса, Смерь и Мор (он же Война)

Изменено пользователем Ascalon

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Средь шумного пира

 

 

Что, Иванушка, не весел?

Что головушку повесил?

(П.П. Ершов, Конёк-Горбунок)

 

 

Поутру в Тёмное болото прибыл гонец из столицы и передал последние вести. Его Светлость князь Марек решил, что самолично управлять таким большим городом, как Гвинделар, стало затруднительно. Посему управление внешним городом, посадом, он поручил своему верному слуге Освальду Хоннингбрю. Воистину достойный муж этот Освальд: и воин из лучших, и княжий летописец, наделенный талантом соответствующим, и медовар знатный. А теперь вот в связи с новым назначением еще и званием войта князь его наградил. На радостях добрый Освальд решил закатить знатный пир и собирал всех окрестных жителей в корчму «Волчья Елань», обещая, что угощение и выпивка найдутся там для каждого, будь он хоть знатен и богат, хоть безвестен и беден, как церковная мышь.

Не почтить вниманием такого славного витязя, как войт гвинделарского посада, было бы, конечно, непростительно. Поэтому, как только солнце склонилось от зенита к западу, я собрался и отправился в корчму. Там я застал немало народу. Были и гвинделарцы, и люди из Скомбре, и жители Чертогов храбрых и Штормглейда, и всадники Дал-Хангая, и путники из других мест. Даже сам Марек Моргенштерн почтил присутствием своего нового войта.

Освальд был в отличном расположении духа и просто излучал радость, радушно принимая гостей. Этот славный малый, как видно, был доволен даже не столько своим назначением, сколько тем, что сумел сделать доброе дело, собрав на праздник и угостив людей, и своих земляков-гвинделарцев, и соседей. С большим удовольствием и от чистого сердца я преподнёс Освальду подарок: крупный аметист, хоть и не огранённый, но неплохого качества.

Праздник удался! Столы ломились от угощений и напитков. Беспрерывно звучали здравицы в честь Освальда, князя Марека, присутствующих дам. Да и сам Его Светлость удостоил нас парой застольных речей, поздравив и своего нового войта, и нас, остальных присутствующих, обласкав добрыми словами.

Хозяйка корчмы – рыжеволосая Сайлли и её помощники с ног сбились, обнося гостей яствами и питиями, доставляя к столу перемены блюд. Сейчас, под окончание зимы, такое изобилие просто резало глаз. Да, постарался Освальд на славу!

Потом были еще, по обычаю, потешные кулачные бои. Разгорячённые хмелем мужчины бились и стенка на стенку, и парами. Кровь из разбитых носов и губ обильно окрасила снежок на заднем дворике корчмы, где устраивались бои. Шаман Данзан, приехавший вместе с другими хурсами, не остался празден. То и дело его помощь требовалась участникам рукопашных схваток, и добрый Данзан не отказывал никому, вправляя вывихнутые суставы и прикладывая к ссадинам и синякам примочки, изготовленные из одному ему ведомых травок и снадобий.

Помня о своём дворянском звании, посчитал я, что участвовать в кулачных боях мне не подобает. А вот князь Марек, придя в хорошее расположение духа от вина и всеобщего веселья, вдруг, к моему удивлению, скинул с себя камзол, вышел в круг и громко вызвал на бой любого желающего. Вызвался всадник по имени Наран – крепкий молодой хурс, известный кулачный боец и поединщик. Увидев столь славных бойцов, присутствующие просто взревели от восторга, со всех сторон захмелевшие гости выкрикивали ставки. Бой и вправду вышел зрелищным. Бойцам, почти равным по силе, пришлось и выложиться, и показать всё своё умение. Наконец, мощным прямым ударом в челюсть князь свалил Нарана наземь, но и сам, обессиленный, вынужден был опереться о деревянную стену корчмы, чтобы не упасть. Зрители, приведенные красивым поединком в восхищение, ликовали, прославляя своего государя. А те, кто на него еще и поставил деньги, ликовали вдвойне.

Потом были еще танцы под волынки и флейты, снова застолье, здравицы, кубки, перемены блюд, и так по кругу! Все вокруг были веселы и довольны праздником. Гул голосов и застольных песен не затихал ни на минуту.

Один только ваш покорный слуга не веселился и мрачнел всё больше. Причина, увы, была всё та же. Глядя на танцы и веселье, царящее вокруг, я в который раз удивлялся, какой прекрасной боги сотворили слабую половину человечества. Вот и Салли с её чудными рыжими локонами и голубыми глазами, и Ида – травница из Гвинделара, светловолосая и стройная, и другие девушки, красивые и нарядные сегодня, как никогда. Я могу подойти и заговорить с любой из них, сделать им изысканный комплимент, как принято у меня на родине, пригласить на танец. Не могу подойти и заговорить только с ней – голубоглазой Хельгой из Скомбре. Это я-то, человек, решившийся на преступления и не побоявшийся княжьего гнева, отбирающий жизни на большой дороге просто ради денег! И вот от этой своей немощи мне и было нехорошо. Словно не замечая, сколь сильно мой кислый вид не гармонирует с общим весельем, я сидел за столом, не участвуя в танцах, и тоскливо смотрел на добрый кусок жареной баранины, лежавший у меня на блюде. Всё, на что я был способен сейчас, это опустошать вместе со всеми свой кубок, куда корчмари всякий раз не забывали подливать ещё.

Впрочем, я, кажется, ввёл вас в заблуждение. Нет, не один я сегодня был не весел. Неподдельная тоска не сразу позволила мне увидеть, что и Сайлли старается уединиться, не принимая участие ни в танцах, ни в других увеселениях. Под предлогом необходимости присматривать за тем, чтобы у всех были полны блюда и чаши, она курсировала между длинными столами, установленными во дворе корчмы, где, собственно, и проходил праздник, и кухней. Конечно, особой нужды в том не было, Сайлли давно уже обзавелась помощниками, которые справились бы и без нее. Только нежелание обратить внимание присутствующих на свой невесёлый вид вынуждало её, по-видимому, самолично приносить к столу напитки и закуски.

Проходя мимо меня в очередной раз, Сайлли не удержалась и подошла. Я молча подвинулся на скамье, освободив место для хозяйки корчмы и сделав приглашающий жест присесть рядом со мной. Сайлли села на скамью, оперлась щекой о ладонь и посмотрела на меня своими прозрачными синими глазами. Никто не обращал на нас внимания за шумом, песнями и танцами.

- Что-то ты, друже, не весел сегодня, в такой-то день? - начала она, глядя мне в лицо. – Али вина не хмельны тебе подали? Али блюда не вкусны? Или какая кручина тебя гложет?

Я постарался приободриться, приосанился и ответил:

- Ну что ты, Сайлли, чудесный праздник, и я славно повеселился вместе со всеми…

- Оно и видно, как ты веселишься, аж губы в улыбке расплываются, - усмехнулась Лиса. Потом помолчала и вдруг, неожиданно для меня улыбнувшись лукаво, как только она одна могла, произнесла, - Вижу я, как ты на неё смотришь. Изводишь себя только. Может, помогу чем?

- Что ты, ни на кого я не смотрю, - ответил я, непроизвольно опуская взгляд долу.

- Как же не смотришь, того и гляди прожжешь её насквозь глазами. Думаешь, наверное, что печаль твоя – тайна тайная? Да у тебя ж на лице всё красками написано, яснее, чем в грамоте. Ладно уж, не печалься, помогу тебе, дай только срок…

С этими словами Сайлли поднялась было со скамьи, но я удержал её.

- Читать по лицам горазда ты, Огненноволосая Сайлли, - произнёс я, - а скажи вот, отчего на твоём челе нет беспечности сегодня?

Лиса вновь села на лавку и ответила:

- Да забот сегодня много, Освальду что – заплатил и всё, а праздник-то еще устроить надо. Приготовить всё, да гостей обнести, да проследить, чтобы каждый доволен был.

- Неправду ты говоришь мне, Сайлли. С каких это пор стала ты сначала хозяйкой корчмы, а уж потом разбой…

- Тише ты, услышат! – перебила меня Лиса, схватив за рукав, хотя я и без того говорил так тихо, что, конечно, никто моих слов слышать не мог. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что никто не обращает на нас внимания, Сайлли прошептала мне почти в самое ухо:

- Есть у меня новости. Можешь больше не бояться удара в спину после того дела. Змей мёртв.

- Да ты что?! – изумился я, не забыв, однако, понизить голос. – И что с ним случилось?

- Ему перерезали горло…

- Надёжные сведения?

- Надёжнее не бывает. Нож, лишивший его жизни, держала эта рука, - прошептала Лиса, опустив на столешницу правую ладонь с красивыми длинными пальцами. Трудно было поверить, что эта изящная рука способна держать нож и перерезать кому-то глотку. Но я в словах Лисы не усомнился ни на миг, слишком давно я знаю эту девушку, характер которой такой же огненный, как и цвет её волос.

- Хорошо, - искренне сказал я, - спасибо тебе, Сайлли. Стало быть, теперь Змей не сможет перерезать горло мне. Не пойму только, отчего это наводит на тебя грусть, тут радоваться надо.

- Не всё так просто, - печально вздохнула рыжая девушка, - Змей, он… он был неоднозначным человеком. Ты совсем его не знал и судить можешь только по одной его стороне, а ведь была и другая…

- А ты, будто, знаешь его? – усомнился я.

- Знала, теперь уже, к счастью и к сожалению, знала… - грустно и загадочно протянула Лиса.

- Твои печали, Сайлли, судя по всему, такой же секрет, как и мои… - начал было я, но Лиса жестом остановила меня, сделав знак, что не желает продолжать разговор, и сказала:

- Но ты, Соловей, всё же будь осторожен. Опасность никуда не делась. Ты будешь удивлён, если я тебе скажу, что за этим столом есть человек, связанный с бандой Змея?

- Пожалуй, да, я буду удивлён, - протянул я, - и кто это?

- Удивлю тебя ещё сильнее, мой друг. Это не кто иной, как князь Марек.

- Правда? – я чуть не поперхнулся от неожиданности.

- Конечно, правда, - с обидой ответила Лиса. – Да, я лгу и часто, но не друзьям. Вот тебе ещё одна тайна. Князь не решился убить Хотоя руками своих людей. Он нанял Змея, и тот подослал человека в темницу. Наш брат Хотой мёртв уже почти два месяца, хоть о том никому и не говорят.

Я помолчал, вспоминая улыбчивого Хотоя, разделившего со мной хлеб в день моего прибытия в Тёмное болото, всегда готового помочь в любом деле. Молча я допил вино из своего кубка, желая покойному разбойнику получить милость богов и занять достойное место в загробном мире. Поставив кубок на стол, я спросил у Лисы:

- Откуда ты всё это знаешь?

- А вот это уже не твоё дело, Соловушка. Это моя работа – быть хозяйкой корчмы, - невесело улыбнулась мне Сайлли. Наполнив мой кубок вином, она, так и не закончив наш разговор, направилась в сторону кухни.

Я же остался сидеть за столом, раздумывая над тем, что услышал. И хоть по-прежнему я грустил от своего неразделённого чувства, голова моя уже работала во всю, строя планы того, как полученные сведения можно использовать к вящей для себя и нашей банды пользе. Но это уже другая история...

Изменено пользователем Ascalon
2 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

15. Увидеть и… остаться в живых

 

 

Все, что видишь ты, - видимость только одна,
Только форма - а суть никому не видна,
Смысла этих картинок понять не пытайся -
Сядь спокойно в сторонке и выпей вина!

(Омар Хайям, рубаи, перевод Г. Плисецкого)

 

Князь уже привык, что я навещаю его поздними вечерами, почти ночью. Он, бывало, ворчал и поругивал меня за это, но всякий раз, когда я предлагал ему перенести доклад на утро, говорил, что государственные дела важнее отдыха и выслушивал меня. Я же не изменял этой своей привычке. Мне нравилось напускать на себя таинственный вид всезнайки и подчёркивать поздними визитами, что в отличие от обыкновенной стражи я свою службу несу под покровом и ночи, и тайны.

Вот и сейчас за окнами уже темень. Я сижу за столом напротив Марека в его покоях. Комната заперта и никого больше нет: князь предусмотрительно принимает меня без посторонних, чтобы секретами, которые я добываю, больше никто не завладел. На столе большой серебряный подсвечник. Зажженные свечи лишь немного раздвигают царящий в зале сумрак, время от времени выхватывая из него наши лица. Игра света и тени придаёт нам с князем вид заговорщиков.

Как и обычно, я передал князю последние слухи. Сегодня ничего особенного, и он разочарован. Но главный сюрприз я оставляю напоследок.

- Ты помнишь, конечно, Твоя Светлость, про контрабандистов?

Князь согласно кивнул.

- Значит, ты знаешь и об их главаре, Змее?

Снова согласный кивок. Конечно, Его Светлость не может позволить себе неосведомлённость в таком деле.

- Он вреден для государства и весьма опасен. Но если Твоя Светлость захочет, я могу избавить княжество… от забот, связанных с ним…

- Что ты имеешь в виду, дрейк? – спросил князь, прищурясь и разглядывая меня с интересом. Да, несомненно, Марек хорошо знает, о ком я говорю, и знает репутацию этого человека, понимая, что моё предложение – верх безрассудства, и я подвергнусь большой опасности, выполняя обещание.

- Я имею в виду, княже, не больше, чем сказал, - с деланным равнодушием ответил я. – Короне трудно собрать доказательства, поймать и наказать виновного. Я могу помочь короне, ведь я твой верный слуга. Я из тех людей, что могут не только исполнять приказы, но и… угадывать их по одному лишь взгляду. Тебе достаточно посмотреть на меня, кивнуть головой, и… кое-кто может, например, исчезнуть, не досаждая больше своим присутствием.

Говорить столь смелые вещи мне было легко. Я ничем не рисковал, ведь в отличие от князя, я хорошо знал, что Змея уже нет среди живых. В доказательство его гибели я мог представить железную маску, что попала в руки Лисы, перерезавшей Капитану горло.

- Ты понимаешь, дрейк Макс, сколь опасна будет твоя… миссия? – спросил князь, - знаешь  ли ты, насколько страшен тот, о ком ты ведёшь речь?

- Понимаю, Твоя Светлость. Ведь я – твои глаза, твои уши. Я знаю, кто такой Змей.

- Хм. Ты готов рискнуть… И уж, конечно, не задаром, верно? – усмехнулся Марек. Я улыбнулся ему в ответ самой открытой улыбкой, на какую только был способен, и произнёс:

- Я уверен, что Его Светлость не забудет верного слугу, оказавшего княжеству столь великую услугу. К тому же, избавление государства от такой… серьёзной опасности потребует от меня значительных накладных расходов.

Я ожидал, что Моргенштерн примет моё предложение с радостью, пожелав избавиться от человека, который может нарочно или случайно повредить репутации правителя, либо вынужден будет его принять, ведь не может, в самом деле, добропорядочный князь не желать избавить своё княжество от контрабандиста и наёмного убийцы. Однако, к моему удивлению, князь отказался, произнеся:

- Нет, дрейк, я не даю одобрения для совершения тех действий, что ты имеешь в виду.

Я опешил. Что значит такой отказ? Марек не желает прерывать сотрудничество со Змеем и имеет на него виды? Сколько же раз он обращался к этому грязному типу за услугами? Тем не менее, сдаваться без боя я не собирался и привёл новый довод:

- Не торопись с ответом, Твоя Светлость. Я ещё не всё сказал тебе. Человек, судьбу которого ты можешь решить одним кивком головы, опасен не только для княжества, но и для тебя лично.

- В самом деле? – вскинул голову Марек. – Да что он может мне сделать? Объяснись.

- Как бы это сказать… - протянул я, лихорадочно подбирая слова таким образом, чтобы не оскорбить величество и самолюбие местного властителя. – Поговаривают, что одна… весьма высокопоставленная особа временами обращается к Змею с просьбами… и просьбами не совсем, как бы это сказать, достойными. Конечно, я не знаю, как это относится к тебе, Твоя Светлость, но люди… они начнут раздувать слухи…

- Перестань нести околесицу, дрейк Макс, - прервал меня князь, поморщившись, - Скажи по-человечески, что ты имеешь в виду. Если ты не решаешься назвать моё имя, то разрешаю тебе это сделать.

Тщательно изображая смущение, но в душе злорадствуя, я отвел взгляд от государя и, глядя в стену, решился-таки оскорбить Его Светлость:

- Поговаривают… поговаривают, что ты, княже, убил Хотоя руками Змея. Именно его люди выполнили чёрную работу, прикончив пленника. О казни хурса никто не объявлял, однако ж, и никто его уже давно не видел… даже в темнице.

Да, я сильно рисковал. Князь мог вспылить, кликнуть слуг и поступить со мной так же, как поступил с Хотоем. Но гром не грянул. Мой расчёт оказался верен: поняв, что его сделка с наёмным убийцей больше не является тайной, Марек либо не решился убить меня, либо не посчитал это необходимым, рассудив, что моя смерть ничего не изменит, раз о его недостойном поступке знает ещё кто-то. Немного помолчав, князь спросил:

- Откуда такие слухи?

- А слухов пока еще нет, княже, - ответил я. – У меня есть кое-какие сведения на этот счёт, из первых, так сказать, рук. А слухи… Я о том и толкую: не будет человека, способного проболтаться, не будет и слухов.

Мне показалось, что на это раз я загнал Моргенштерна в угол. Совершенно недвусмысленно я намекнул ему, что если он не заплатит мне за убийство Змея, избежать позорящих княжескую честь слухов о недостойной связи с бандитами и казни без суда узника не удастся. Однако я снова ошибся. Князь, видимо решив, что просто так от меня не отделаться, раскрыл свои карты, объясняя, почему не желает смерти Капитана.

- Змей – опасный человек, - начал Марек. – Несомненно, его деятельность не приносит спокойствия княжеству. Но дать разрешение на причинение ему… вреда я не могу. Во всяком случае, теперь. Знай же, дрейк, что я и мой дом обязаны этому человеку. Именно он предоставил мне корабли для путешествия в Новый Свет. В благодарность я разрешил ему жить на моих землях до весны. А я всегда держу своё слово. Так что, дрейк, до наступления весенней распутицы я запрещаю тебе каким-либо образом вредить Змею. Потом можешь считать, что твои руки развязаны.

Поняв, что разговор окончен, я смиренно склонил перед князем голову. Что же, по крайней мере, я узнал ещё одну чужую тайну. А князь… он, конечно, должен быть наказан за то, что спутал мне планы. Ведь я тоже всегда держу своё слово. И если я сказал, что появятся слухи о Змее и князе, значит, они появятся.

***

Обратный путь я проделывал не торопясь. Мой серой масти конь, Пепел, хорошо уже зная наезженный путь от Гвинделара до Тёмного болота, не нуждался ни в понукании, ни в том, чтобы им правили. Полагаясь на своего жеребца, я отпустил поводья и размышлял, что предпринять дальше. Получить приличное, а точнее говоря, просто неприличное количество серебра за мнимое убийство Змея очень хотелось. Ну, ничего, в конце концов, весна наступит уже недели через три, а там посмотрим.

Путь мой пересекала речушка, скорее даже ручей. В зимнее время я ленился делать крюк до моста и преодолевал русло прямо по льду. Но в этом году зима выдалась не особенно суровая, и лёд подтаял слишком рано. Под самым берегом меня ждал неприятный сюрприз: мой жеребец совершенно неожиданно провалился задними ногами в полынью. Стараясь вырваться из западни, Пепел принялся бить передними копытами перед собой, но лёд только крошился, пока лошадь не оказалась в воде полностью. С диким ржанием животное безуспешно пыталось выбраться. Я тоже оказался в ледяной воде почти по пояс. Соскочив с седла, я отбежал в сторону и лихорадочно пытался теперь придумать, что делать. Благо мы были уже почти под самым берегом. Рискуя, я лёг на живот, подполз по льду к своему скакуну, взял его за узду, перерезал ее ножом и, отпустив повод как можно дальше, начал отползать назад. Очутившись достаточно далеко от лошади, я стал понемногу натягивать повод, подталкивая тонущее животное к единственно правильному решению. Пепел, поняв, что я желаю ему помочь, и с надеждой глядя на меня своими большими лиловыми глазами, изо всех сил перебирал ногами, налегая грудью на тонкий ледок перед собой и, ломая его, двинулся вперёд. Почувствовав под ногами дно, мой конёк с радостным ржанием устремился на берег.

Несколько минут спустя мы оба уже переводили дыхание на берегу. Я здорово промок и опасался заболеть. Чтобы хоть как-то согреться, я снял с себя оружие, снаряжение и верхнюю одежду, навьючил всё этого на своего жеребца и стал энергично размахивать руками и приседать. Немного согревшись, я снова взобрался в седло и продолжил свой путь, теперь уже на рысях, торопясь поскорее добраться до Тёмного болота.

Однако ж, приключения мои ещё не завершились. Стремясь срезать путь, я направил коня через лес, по кратчайшему направлению. Вдруг где-то слева и чуть впереди раздался громкий протяжный вой. Волк! И наверняка не один, ведь зимой эти твари сбиваются в стаи, и непреодолимый голод даёт им столько смелости, что они готовы напасть на всё, от чего хоть немного пахнет мясом. Услышав вой, Пепел настороженно повел ушами и заржал. Я пришпорил его, отметив, что от холода почти не чувствую ног в мокрых сапогах, надеясь проехать лес раньше, чем волки догонят нас. Вдруг слева промелькнула серая тень. Прыгнувший хищник промахнулся, однако этого оказалось достаточно, чтобы жеребец понёс, не слушая уже ни окриков, ни поводьев. Деревья вокруг меня замелькали с бешеной скоростью, конь мчался через лес, не разбирая дороги. Позади нас, уже отставая, вновь послышался волчий вой. Неожиданно прямо перед мордой коня выросла сосна. Мой скакун резко осадил, шарахнулся в сторону и, обогнув дерево, продолжил свой бешеный галоп. А я… совершив стремительный кульбит, я ударился о ствол дерева и рухнул головой в сугроб.

В глазах потемнело. Голова гудела от удара о землю. Где-то в районе левого плеча я почувствовал под одеждой приятное тепло: это из разодранной сучком плоти толчками вырывалась кровь. Между тем, времени, чтобы жалеть себя, не было. Покачиваясь, я встал на ноги. Впереди слышался удаляющийся стук копыт моего жеребца, спасавшего жизнь. Позади, еще довольно далеко, но с каждым мигом всё ближе, снова и снова раздавался вой. Положение моё было самым отчаянным. Я оказался в лесу, ночью, без коня и оружия и вот-вот стану волчьей сытью. Собрав в кулак всю волю, я снял камзол и побежал.

Почти сразу я сообразил, что заблудился. Я абсолютно не знал, в какую сторону мне нужно двигаться. Чуть забрезжил рассвет, и я вполне успешно огибал стволы деревьев. Дыхание моё ещё было ровным, я старался бежать размеренно, экономя силы, надеясь, что фора, которую я получил перед волками, позволит мне выбраться как-нибудь из леса раньше, чем они меня догонят.

Однако очень быстро я понял, что ошибся. Я еще не слышал за спиной лая, хрипов и шагов, но вой с каждой минутой становился ближе. Я понял, что стая настигает меня. Волки могут быть удивительно настойчивыми, когда преследуют добычу. Я ускорил бег. Моё дыхание стало хриплым, закололо в правом боку: это печень отдавала измученному телу остатки запасенной как раз на такой случай крови. Лес не заканчивался, я совершенно не знал уже, где нахожусь, и впал в отчаяние.

Мысли вихрем проносились в моей голове. Никто не поможет мне. Нет никого. Да если бы и был здесь кто-то из моих друзей, что толку? А есть ли у меня друзья? Конечно, есть. Многие жители и Гвинделара, и Скомбре, и хурсы из Всадников Дал-Хангая считают меня другом, как и я их… Но друг ли я им? Я – ночной ворон, промышляющий разбоем, неискренний перед всеми этими людьми. Я предал их всех, я не достоин их дружбы. Так есть ли у меня настоящие друзья? Всплакнёт ли кто-нибудь над моими растерзанными останками? Отчаяние навалилось на меня с новой силой. Я не сдавался, всё еще сохраняя хорошую скорость. Но бок уже болел нестерпимо, лёгкие, казалось, начали гореть открытым пламенем, а сердце молотом громыхало в груди. В глазах от напряжения сил начало темнеть. Я не оглядывался, хотя явственно чувствовал за спиной своих преследователей. Я знал, что в отличие от меня, они не рвут лёгкие, а бегут размеренно, в полной уверенности, что слабое человеческое тело не выдержит долгой погони. Я понял, что обречён.

Вдруг в ушах моих послышались новые звуки. Что это? Люди? Видение? Знакомый женский голос напевал песню, которую я никогда не слышал:

Захочет мгла бездонная

Меня сгубить в лесу,

Чтоб волки мои косточки

Глодали на снегу.

 

 

Но фигу покажу я ей,

И лесом не пойду,

Пусть волки в стужу зимнюю

Едят одну кору.

Я на бегу осмотрелся. Никого, естественно. В отчаянии я остановился и прикрыл глаза. Едва мои веки сомкнулись, песня послышалась вновь:

Обманул костлявую,

Смерть, иди домой.

Судьбинушка лукавая,

Сегодня я не твой.

Я узнал теперь голос. Это был голос Лисы. Рыжеволосой Сайлли. Потом я и увидел ее. Бесплотный морок в моей голове обрёл очертания девушки с рыжими волосами. Она стояла спиной ко мне. Вдруг, перестав петь, Лиса обернулась, посмотрела прямо на меня своими голубыми глазами и произнесла:

- Ты что, собираешься жить вечно, Соловей? Беги прямо на восход.

Я открыл глаза. Багровое солнце вставало справа от меня. Собрав все силы, я побежал снова. Есть, у меня есть друзья! На кого же мне полагаться, если не на Сайлли, что дала мне приют и заботится обо мне со дня прибытия в Новый Свет?! Эта мысль придала мне сил: я вскинул голову и помчался навстречу солнцу словно олень, преследуемый гончими. Сердце в моей груди билось часто, как капли дождя, и тяжело, как кузнечный молот.

За спиной слышался уже не вой, а отчётливые звуки настигающей меня стаи. Плавя снег теплым брюхом, огромный волк показался из-за ближайших деревьев в трёх сотнях туазов1 от меня. Следом за ним бежала и вся стая.

Грудь моя, казалось, разрывалась на части, ноги налились свинцом, дыхание стало тяжким, как двуручный молот в уставших руках. Я напрягал все силы, чтобы не сбавлять шаг. Вдруг лес кончился. Перед глазами открылась обширная заснеженная поляна с какими-то деревянными постройками. Таверна!

Из последних сил я добежал до плетня, перебросил через него своё тело и упал без чувств в снег. Не успел! Вожак стаи, достигнув плетня почти одновременно со мной, изготовился к прыжку. Вдруг тонко пропела стрела с простым белым оперением. Волк, коротко взвизгнув, присел на задние лапы и повалился набок, окрасив снег в цвет вина из моих родных краёв.

Уже теряя сознание, я почувствовал, как меня подхватили и потащили в сторону дома чьи-то руки.

 

 

1Туаза — старофранцузская мера длины, равная 1,949 м.

Изменено пользователем Ascalon
2 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

16. Успех бывает разный

 

А умысел мой вот в чём –

И думаю, что это способ верный:

Когда его ты очернишь слегка,

Так, словно вещь затаскана немного…

(У. Шекспир, Гамлет, перевод М. Лозицкого)

 

Итак, удача в очередной раз оказалась на моей стороне. В кромешной тьме леса, ведомый невесть откуда взявшимся в моей голове мороком, я сумел убежать от стаи волков. Если бы так же легко можно было опередить волков двуногих – тех, что шли по следу нашей разбойничьей шайки и приближались с каждым днём всё ближе. Последнее время мне стало казаться, что княжеские стражники смотрят на людей из Тёмного болота как-то подозрительно. Дважды в Болото приезжали княжеские тиуны и расспрашивали жителей, даже не удосужившись попросить у меня разрешения. Да и что я мог им сказать? Находились они на службе и легко прикрылись бы именем Марека.

В таверне «Волчья Елань», где хозяйничала Сайлли, постоянно толклись разные люди, и я заметил, что минимум двое из них проводят в корчме почти всё время и слишком внимательно прислушиваются ко всем разговорам. Не соглядатаи ли? В самом деле, где еще разбойникам прогуливать награбленное, если не корчмам?

Памятуя обо всём этом, Сайлли не позволяла разбойникам выходить на промысел, угрожая тем, кто ослушается, страшными карами. Я полностью был согласен с Лисой: надо вести себя тихо до тех пор, пока интерес князя и его слуг к нашим прошлым «подвигам» не угаснет. Однако ж вложить разумные мысли в головы молодцам из нашей банды было не так уж просто. Внимательно выслушивая наставления о том, что надо бы «залечь на дно», они старательно кивали головами, что не мешало им при каждом удобном случае срезать на рынке кошель у зазевавшегося обывателя или огреть дубиной припозднившегося одинокого путника ради пары медных монет и стоптанных башмаков. Что поделать: большинство этих людей и на каторгу-то отправили как раз потому, что посчитали неисправимыми преступниками. Такими они и были почти поголовно в нашем Тёмном болоте. Единственное, чего мне удалось добиться, так это того, чтобы они хотя бы не трогали прохожих, что изредка забредали к нам в деревню переночевать. Не то наше селение и вовсе стало бы жутким местом.

Такое положение дел сильно удручало меня. Как-то под вечер я пошёл проверить, как стража несёт службу у ворот в деревню, и заглянул на склад, в котором у нас хранились всевозможные запасы. С удовлетворением я отметил, что съестного нам хватит до весны. Затем я осмотрел иное добро и тоже остался доволен: кожи, добытые охотой, инструменты, оружие, безыскусное, но надёжное, всего было в достатке.

Здесь же, с сарае, хранились и вещи, вырученные от наших преступлений. Конечно, то, что мы могли разделить меж собой или продать, давно уже было поделено и обращено в монету. Но были и такие вещи, которые продавать или использовать было попросту опасно, так как их вполне могли узнать хозяева или даже посторонние люди. К таковым предметам относились доспехи и одежда, снятые с путешественников побогаче, кое-какие украшения и другие предметы, имеющие индивидуальные признаки. Нахмурившись, я решил завтра же заставить своих бездельников разобрать это барахло и выбросить всё, что нельзя переделать до неузнаваемости. В самом деле, зачем хранить в собственном доме доказательства своей же вины?

Тут взгляд мой упал на неплохой доспех, заботливо кем-то развешанный на стене сарая, словно напоказ. Добротная бригантина1, какую простые воины не носят, закрытый глухой шлем и треугольный щит, бытовавший среди всадников. Справа от бригантины к стене был прикреплён длинный двуручный меч. Эти доспехи и оружие, несмотря на их хорошее качество, продавать было нельзя: многие узнали бы в них снаряжение Джеффа де Бианко – воина из замка Штормглейд, ограбленного прошлой осенью. А щит – тот и вовсе был Уликой с большой буквы, будучи раскрашенным в цвета дома де Шторм. Я самодовольно улыбнулся про себя: доспехи с Джеффа я снял самолично. Да… и продать нельзя, и выбросить жалко… Хотя…

Тут мне в голову пришла неплохая мысль. Насколько я понимаю, обитатели Штормглейда, видимо, не желая распространяться о том, что один из них подвергся ограблению, не рассказывали об этом случае. Ну, это они зря… Что о них знают люди? Почти ничего. Графит де Шторм и его люди живут на отшибе, почти ни с кем не общаются. Направлю-ка его княжеских сыщиков по ложному пути… прямиком к воротам замка Штормглейд.

Приняв решение, я отправился спать, ведь, как известно, утро вечера мудренее. В ту ночь я впервые после случая с волками, преследовавшими меня до самой таверны, спал спокойным, безмятежным сном. Мне больше не снились щёлкающие зубами пасти и жёлтые глаза, горящие в непроглядной тьме, чем я был несказанно доволен.

***

Утром я принялся реализовывать свой план без промедления. План был прост, но мне не хотелось, чтобы его испортил кто-то из подельников излишней ретивостью иди бездумным ухарством. Как говорится, хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам. Поэтому за исполнение своего замысла я взялся самолично, а помочь попросил Манна, которому вполне стал доверять.

Вечером того же дня мы снарядились и выехали на большую дорогу. Естественно, никто из разбойников не берёт на дело щит с геральдическими знаками, ведь это всё равно, что представиться собственным именем. Однако сегодня я без стеснения повесил щит за спину. Щит с четверочастным черно-белым делением и золотыми башнями – гербом дома Шторм.

Засаду мы с Манном устроили почти рядом с «Волчьей Еланью», рассудив, что именно эта дорога обещает самое оживлённое движение. Спрятавшись в придорожных кустах, мы принялись терпеливо ожидать подходящую жертву.

И действительно, не прождали мы и часа, как по дороге прошло несколько путников. Сначала какой-то крестьянин провёл по дороге подводу, гружённую бочками. Затем в сторону таверны прошла селянка с большой корзиной, вероятно, несла на продажу какие-то припасы или снедь. Но такие путники нас с Манном не интересовали, даже подвода с бочками, которую в другой день мы обязательно забрали бы себе. Но сегодня нам был нужен кто-то повоинственней.

Наконец, со стороны Стоянки Всадников Дал-Хангая показался всадник. Он ехал без опаски, не оглядываясь по сторонам. Тонконогий стройный конь, явно степных кровей, шёл неторопливой рысью, почти шагом. Опасаясь, чтобы мой Пепел не заржал и не выдал этим нас, я достал из седельной сумы яблоко, разломил его и скормил жеребцу.

Когда всадник приблизился к месту нашей засады, я убедился, что он нам подходит. Это был хурс лет тридцати на вид, крепкого сложения. Сабля, привешенная к поясу, доказывала, что такой человек рассчитывает в случае нападения защищаться, что нам и было нужно.

Как только хурс поравнялся с нами, мы с Манном выехали на дорогу и, ни слова не говоря, напали на путника. Тот сначала растерялся, натянул поводья, явно не зная, что предпринять. Но увидев, как неуклюже мы размахиваем дубинами, хурс ухмыльнулся, вытянул из ножен саблю и принялся защищаться.

Саблей хурс владел неплохо. Уклоняясь он наших дубин, он принялся наносить удары сверху вниз и наотмашь. Но мы с Манном, опасаясь за себя, умышленно подъехали к нему слева и маневрировали так, чтобы хурс не мог развернуть лошадь и повернуться к нам правым боком. Сидя в седле, легко поразить противника, находящегося справа от тебя, и нелегко того, кто от тебя по левую руку. Вот именно на это мы и рассчитывали. С другой стороны, сами мы размахивали дубинами так бестолково, что было очевидно: хурс на голову выше нас в умении обращаться с оружием и рано или поздно зарубит нас. Наконец, хурсу удалось зацепить меня саблей. Кольчуга выдержала удар, но теперь для всех было уже очевидно, кто одерживает в бою верх. Воспользовавшись этим, я громко закричал:

- Бежим! Он нас убьёт!

С этим словами я поворотил коня и поскакал по дороге на юг. Манн, который только ждал сигнала, сделал то же. Оглянувшись и убедившись в том, что хурс преследует нас, я бросил дубину, потом через голову стащил ремень, удерживающий за спиной щит, и бросил его на землю, как это обычно проделывают отступающие, чтобы облегчить ношу своего коня. Затем мы с Манном разъехались, свернув с дороги в разные стороны. Хурс растерялся, не решив сразу, за кем ехать, и мы скрылись в лесу.

Итак, несмотря на столь явное поражение, план мой, судя по всему удался, и домой я возвращался в добром расположении духа.

***

Два дня спустя я приехал в таверну «Волчья Елань», заказал пиво, жаркое и гренки и уселся со всей этой снедью за стол в общей зале, так, чтобы мне было слышно, о чём говорят другие посетители. У меня было приподнятое настроение, и не только от того, что я предвкушал приятный вечер, скрашенный добрым пивом. С утра я отправился в Закатную бухту и убедился, что мои старания по распусканию слухов о князе Мареке не прошли даром. Торговцы в бухте уже поговаривали, что, дескать, князь-то, даром, что благородный и весь из себя такой строгий, а якшается бандитами и убийцами, видать, и сам далеко от них не ушёл, то-то пошлины такие грабительские. Я надеялся, что со временем такие слухи наберут силу.

Сейчас же, в таверне, я потягивал пиво и, прислушиваясь к разговорам, убедился, что и другая моя задумка удалась. Посетители корчмы обсуждали, что пару дней назад, под вечер, сюда заехал Наран – славный воин из племени хурсов и рассказал, как напали на него бандиты, как смело отбился он от них и прогнал их, как в страхе бежали бандиты и один из них бросил даже щит. Щит этот Наран в качестве доказательства принёс с собой, показывал посетителям таверны и сообщил, что отвезёт его княжеским людям в столицу, чтобы те нашли и покарали преступников.

Ну что тут скажешь? Отлично. Пусть княжеские люди найдут владельцев щита и накажут их. Тем более, что на щите совершенно недвусмысленно изображено, кого именно нужно искать. Вы скажете, я поступил подло? Пожалуй. Мне кажется, что с того времени, как решил я заглушить в себе совесть и добиваться любыми средствами успеха, я становлюсь всё хуже и хуже. И ещё сдаётся мне, что раньше, до того, как потерять память, я таким не был…

 

1Бригантина — доспех из пластин, наклёпанных под суконную или стеганную льняную основу.

2 пользователям нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

17. Себе чести, а князю славы

 

 

Посвящается Saille

 

 

А мои-то куряне известные воины:

под трубами повиты,

под шлемами взлелеяны,

концом копья вскормлены,

пути им ведомы,

овраги им знакомы,

луки у них натянуты,

колчаны отворены,

сабли изострены;

сами скачут, как серые волки, в поле,

ища себе чести, а князю славы

(Слово о полку Игореве, перевод В.А. Жуковского)

 

 

Всю ночь под окнами моего дома пел соловей. Что же, конец марта – самое время ему начинать свои трели. Впрочем, он свободен петь, когда ему заблагорассудится. Меня тоже зовут Соловьем, называют так на разный лад. Для готлунгов с юго-запада я – Россиньоль, для тех, кто вырос на западных готлунгских островах – Найтингейл, а уроженцы севера – энгры назвали бы меня Нахтигалем. Но я не свободен в своих песнях. Я не знаю, как так вышло, и что тому виной, только свои песни я пою на разный лад, подстраиваясь под обстоятельства. Здесь, в Тёмном болоте, я пою о том, как здорово быть вольным человеком и разбойником, князю Мареку исполняю арии о верноподаннических чувствах, в корчмах и на площадях Гвинделара распространяюсь о том, какой я важный и таинственный господин. Атаману нашей банды – рыжеволосой Сайлли по прозвищу Лиса - об искренней дружбе. Сам себе я изредка тихо напеваю о том, какой я несчастный и как стал жертвой обстоятельств, а мог бы быть порядочным человеком, а вовсе не душегубом. И только одну песню – песню о любви к синеокой девушке с севера спеть так и не решился. Отчего так вышло? Может, от того, что я и вправду стал заложником обстоятельств, может – от недостатка цельности в моей натуре, склонности к конформизму, а может, ещё от чего, мне неведомого. Вот ведь, я ещё очень не стар, и силы во мне есть, и решительность, и судьба, временами бросающая меня вниз, всё же благоволит мне и не даёт пропасть окончательно, а только нет мира и спокойствия в мой душе, и мнится мне, что окончу я свой земной путь не в спокойствии и не в кругу семьи.

Как бы то ни было, эту ночь я не спал. Лёжа без сна в своей постели, слушал я соловья и… нет, ни о чём я не думал, вернее, старался не думать, упорно отгоняя любые мысли, что без спросу лезли в мою голову. Отчего-то полусонное моё сознание всё время возвращалось к тому дню, когда я, стоя перед князем Мареком, произнося слова оммажа, отчётливо вспомнил, что меня зовут Робер. Этой ночью я вспомнил кое-что ещё.

***

Я припомнил себя… Я стоял на опушке леса, возле несильно наезженной лесной дороги. Всё было не так, как сейчас. Был полдень. Полдень знойного дня середины лета. Пот обильно стекал по моей шее, плечам, струился по спине вдоль позвоночного столба. Это было неприятно и неудобно, но я даже не пытался утереться. Во-первых, это было бесполезно: на мне была длинная, до колен, кольчуга, не прикрытая сюрко, и кольчужный же хауберк. Раскалённые на солнце доспехи и были, собственно, причиной того, что чувствовал я себя некомфортно, и, к тому же, не давали никакой возможности почесать измученное обильным потоотделением тело. Во-вторых, чесаться было просто не пристойно, ведь я должен был соблюдать приличия. В конце концов, я был… Кем же я был? Вот незадача, не могу вспомнить, но точно знаю, что в разыгрывающейся пьесе я был одним из главных действующих лиц.

Позади меня полукольцом располагалось человек пять воинов, одетых в доспехи попроще, но изнывающие от зноя не меньше, чем я. Передо мной, на коленях, с мольбой во взорах стояли двое: мужчина и женщина. Мужчина был крепкого сложения, заросший чёрной косматой бородой и с такого же цвета гривой волос. Женщине было лет двадцать семь на вид, каштановые волосы обрамляли её довольно таки миловидное лицо, хоть и явно тронутое печатью нужды и невзгод. Руки и мужчины, и женщины были связаны за спиной, обоих держали за плечи дюжие воины в кожаных лориках. Я так чётко видел эту картину, что разглядел на лорике одного из воинов тиснёный знак – вставшего на задние лапы медведя.

- Ваша милость, господин Робер, - заглядывая мне в глаза просила женщина, - будьте великодушны, не казните нас… Ведь вы лучше других знаете, что только нужда толкнула нас с Филиппом на злодеяние. В местах наших третье лето неурожай, и деток кормить нечем, а то бы мы никогда не решились…

Я знал. Знал их обоих. Женщину звали Адель, она была вдовой Жиля из Лощины, державшего постоялый двор на местном тракте. Когда-то их семья и правда знавала лучшие времена. Потом Жиль умер, а несколько лет засухи довели округу до нищеты, и Адель действительно едва сводила концы с концами. Филипп вовсе не был её вторым мужем. Это был её любовник, и лесник местного графа. С некоторых пор те редкие путники, что останавливались в трактире у Адель, стали исчезать. Расследование показало, что все было до банальности просто. Филипп сколотил небольшую банду и промышлял ночами разбоем на большой дороге. Доведённая нищетой до отчаянья, Адель сообщала ему о тех редких путниках, что останавливались в её трактире, и большинство из них ждала неминуемая смерть от ножей убийц. Поживой бандитов становились их пожитки. Связным служила старшая дочь Адели, девица всего-то тринадцати лет. Конечно, очень скоро о трактире пошла жуткая слава, и разоблачение душегубов стало лишь вопросом времени. И на что надеялись эти люди?

Сегодня утром мой отряд нагрянул и в трактир, и на кордон лесника, и истребила всю банду, за исключением Адели и Филиппа. Мы застали их рано утром в трактире, нежившимися в постели, и взяли без сопротивления. Дочь Адели пыталась предупредить остальных. Мы проследили её до самого кордона лесника и там перебили всю шайку. Включая и девочку. Застигнутые на кордоне разбойники отчаянно сопротивлялись и даже убили одного из моих воинов, что и стоило им всем жизни: никто ведь не любит оставлять потерю неотмщённой. Найденные улики не оставляли сомнений в том, чем все эти люди занимались много месяцев. Нашли мы и братскую могилу, точнее, яму, где душегубы зарывали тела своих жертв.

- Ваша милость, пощадите нас! Ведь мы с вами знакомы много лет, и вам известно, что я всегда была честной женщиной и верной подданной графа Гийома! Я искуплю свою вину, я сделаю всё, чтобы искупить вину! Я буду служить вам верой и правдой, сделаю всё, что вы скажете! Ведь у меня четверо детей! – Адель всё не унималась, вымаливая пощаду. Четверо детей! Она еще не знала, что её старшую дочь мои люди подстрелили, словно дичь, не походе к кордону лесника. Филипп молчал. То ли оттого, что не надеялся на пощаду, то ли от того, что воины моего отряда сломали ему челюсть, и ему трудно было говорить.

Определённо, я знал, как должно поступить на моём месте. На месте прево этого графства, где я поставлен следить за порядком и обеспечивать безопасность жителей. Но я медлил. Действительно, я много лет знал Адель, и её детей, бывало, останавливался в её трактире. Да, её детей ждала незавидная судьба, вряд ли в целом графстве найдётся хоть один человек, которых возьмёт теперь их в семью, вскормит и воспитает. Не помиловать ли Адель, дав ей второй шанс? Но на её совести столько жизней…

За моей спиной послышался шёпот, скорее даже ропот или ворчание одного из воинов:

- Что-то Медведь сегодня расчувствовался, как бы не оставил в живых эту сучку! Лучше бы вспомнил деток мельника Ростана, которого эти двое прирезали три месяца назад.

Не поворачивая головы, я почувствовал, как один из моих людей приблизился ко мне со спины. На такую дерзость мог решиться только Вернон Борн – мой помощник, старый одноглазый ветеран, служивший ещё даже не отцу моему, но деду. Почувствовав настроение моих кметей и мои колебания, Вернон тихо прошептал мне почти в самое ухо:

- Это Ваш долг, мессир. Вы местный прево, и люди ждут от Вас справедливости. Припомните, что эти двое виновны в гибели многих. Не далее, как сегодня утром из-за них погиб Ваш дружинник. А ведь у Этьена тоже двое детишек, и его семья ещё не знает о его смерти.

Не оборачиваясь, я произнёс как можно спокойнее:

- Повесить обоих. Позаботься об этом, Вернон.

С этими словами, стараясь не слушать вопли Адель, я развернулся и направился к своему коню. За спиной стражники споро исполняли свой долг и мой приказ, но смотреть на расправу я не желал.

***

Вот, значит, кем я был в прошлой жизни, до того, как потерял память! Сна всё равно не было, я поднялся, умылся из лохани с водой, стоявшей подле кровати, и вышел из дома. Раннее весеннее утро, трели соловья, и одиночество нагоняли на меня меланхолическое настроение. Какие повороты судьбы! Вот я – владелец Тёмного болота – разбойничьего вертепа. Стало быть, разбойник и душегуб. А ещё казнокрад, втёршийся в доверие князя Гвинделара. Делающий при том вид (и ведь весьма успешно!), что являюсь его верным слугой, оберегающим покой и порядок в его княжестве. А раньше честно боролся с кривдой и имел совесть и даже сострадание, хоть и почти угасшее. Неисповедимы пути богов! И за что мне эти сомнения и метания? Уж лучше бы я и не вспоминал ни о чём!

Я вернулся в дом, стараясь не разбудить спящего на скамье у входа Амлета – молодого разбойника, прислуживавшего мне, взял бутыль сидра и вернулся на улицу. Усевшись на порог дома, я провёл пару часов в обществе бутыли и соловья, беспечно распевавшего свои песни.

Вместе с рассветом в Тёмное болото возвращалась жизнь. Выползали из своих хижин жители и расходились по своим нехитрым делам. Поняв, что спокойного одиночества уже не будет, я собрался было уже в дом, чтобы отдохнуть и, наконец, выспаться, но тут услышал, как стража переговаривается с кем-то. Затем послышался скрип открываемых ворот, и через пару минут передо мной предстал запыхавшийся мальчишка-связной. Переведя дух, парень обратился ко мне:

- Доброго утречка, мессир Россиньоль. Адельрик Чёрный послал меня к тебе. Он говорит, что у него есть для тебя важные новости и просил передать, чтобы ты, не мешкая, отправлялся на Охотничью стоянку на встречу с ним.

Вот как! Адельрик Шварц или Адельрик Чёрный – один из темноболотских бандитов. Многообещающий проныра, который предпочитал жить не нашей разбойничьей деревне, а ошивался по всей округе, собираю для нашей шайки сплетни, новости и слухи. Я был не против, так как Адельрик оказался хорошим агентом, благодаря которому я частенько оказывался осведомлён о происходящих событиях лучше самого князя. Но почему он не явился сам и не передал через мальчишку новости? Не иначе, как у него действительно важное сообщение.

Не раздумывая, я собрался в путь и отправился прямиком на Охотничью стоянку – заимку, расположенную на полпути между Тёмным болотом и Гвинделаром. Место это было необитаемо и использовалось временами для ночлега путниками и охотниками, которых ночь застала в дороге.

Проделав трёхчасовое путешествие, я прибыл на Охотничью стоянку и действительно встретил там Адельрика. Он нетерпеливо поджидал меня, и издали завидев мой силуэт, подал голос, подражаю соловью. Петь соловьём у него получалось здорово. Наверное, он один из моих знакомых умел это. Но на дворе уже стояло позднее утро, и потому, ещё даже не увидев Адельрика, я сразу понял, что поёт не настоящая птица. Наконец, я въехал на заимку, и Адельрик, уже не таясь, вышел мне навстречу.

- Здравствуй, Соловей, - Адельрик, демонстрируя независимость и особое положение в банде, упорно называл меня по кличке, а не так, как я предпочитал теперь, став княжеским дрейком.

- И ты не болей, Чёрный Адельрик, - ответствовал я, - что такого случилось, что ты вызвал меня сюда так срочно?

- Есть важные новости. Времени мало, и не буду ходить вокруг да около. Люди говорят, что вчера на северном берегу видели корабль. Длинный корабль под полосатым парусом. Тебе лучше узнать об этом раньше других. А что делать с этой новостью, решай сам.

Да, Адельрик прав, новость важная. Всем известно, кто ходит под полосатым парусом. Славарды из северных земель. Во всех храмах Старой Империи знают молитву о том, чтобы боги уберегли от ярости славардов и от стрелы хурсов. И всем известно, зачем люди под полосатым парусом приходят в чужие гавани тайком. Конечно, они не таятся, когда собираются торговать. А вот когда вознамерились грабить, тогда можно и притаиться.

Безусловно, Адельрик ждал за услугу награды. Я отсыпал ему горсть медных монет и пару серебряных и без промедления бросился в таверну «Волчья Елань», к Лисе.

К полудню я был уже там и не особо удивился, когда застал Сайлли в походном снаряжении. Как бы там ни было, от Адельрика или ещё от кого, но вездесущая Сайлли уже знала последние новости. Она торопилась, и разговор между нами состоялся недолгий.

- А, Соловушка! – приветствовала меня Сайлли, увидев, как я въезжаю во двор таверны. Увидев, что она седлает своего коня – верного Унэна, я только и сказал:

- Уже знаешь?

- Знаю, - отвечала рыжеволосая красавица, несомненно понимая, о чём речь, хоть я и ограничился коротким вопросом.

- Что будем делать? Северяне заберут тут всё, до чего дотянутся их жадные руки. А здесь грабить должны только мы, не так ли?

Сайлли усмехнулась, поправила рыжую чёлку и, чуть помедлив, произнесла:

- Любое обстоятельство, Соловей ты мой, прямой, как стрела, нужно использовать к вящей пользе. И если пожар вот-вот уничтожит дом соседа… соседа, скажем так, нелюбимого, не стоит становиться перед огнём с одним-единственным ведром воды. Не лучше ли раздуть огонь и собрать на пепелище то, что не сгорело?

- Как бы нам самим не опалиться в таком зареве, Сайлли.

- То не твоя забота. Я оберегу Болото и найду выход. И пользу. Даже в огне. Впрочем, ты ведь княжий дрейк. Тебе одна дорога – на войну. Добывать себе чести, а князю – славы. Но будь осторожен, Соловушка. Конечно, я попытаюсь оберечь и тебя, но война – дело непредсказуемое. Впрочем, ты ведь мужчина, бояться не должен. Ты понял меня?

- Я понял. И ты будь осторожна, Сайлли. Вот я не уверен, что у меня хватит сил и умений уберечь тебя от княжеского гнева. Но отговаривать тебя не стану. Я мужчина и не должен бояться войны. А ты – Лиса и, наверное, не боишься ничего.

Сайлли, оставив осёдланного уже Унэна, подошла ко мне, обняла меня за плечи по-дружески, и произнесла:

- Мы все чего-то боимся, Соловей. Но превозмогаем страхи, в этом и заключается храбрость. Наши дороги всё чаще расходятся, но верь, вернее друга, чем я, нет у тебя, и я позабочусь о тебе при случае. Но лучше бы нам не встречаться в следующую пару дней. Поезжай, да пребудут с тобой боги!

С этими словами Сайлли вспорхнула в седло и отправилась на север.

Я постоял ещё немного посреди двора таверны, потом тяжело взгромоздился на своего Пепла. Что делать? Несомненно, надо ехать в Гвинделар. Я обязался князю являться на войну людно, конно и оружно. Клятву надо соблюсти. Моё благополучие пока неразрывно связано с благополучием Марека. Что же, я оружен и на коне. Правда, не люден. Кажется, возвращаться в Тёмное болото за своей ватагой времени нет. Но ничего, выполню свой долг один. С такими мыслями я направился в Гвинделар.

***

Столица встретила меня суетой. К моему великому сожалению, здесь уже знали о прибытии славардов, и я не смог пожать лавры спасителя Отечества, первым сообщившего об опасности. Тем не менее, прибытию вооруженного рыцаря в городе обрадовались. Князь радушно принял меня и сообщил, что собрался во главе своей дружины верхами выдвинуться навстречу опасности, а часть людей оставить на стенах. Правда, вот незадача, совершенно не ясно было, с какой стороны эту опасность ждать.

Остаток дня прошёл в военных приготовлениях. Княжеские конные разъезды выдвинулись во все близлежащие селения с известиями о напасти, и к вечеру в Гвинделар потянулись беженца из Скомбре, Чертогов храбрых и из других мест. Оттуда же прибыла и кое-какая военная помощь, усилившая войско Марека. Посылать разъезды в отдалённые сёла не решились, так как совершенно не было никаких сведений ни о силе, ни о расположении врага.

Княжьи воины настроены были самым решительным образом. Однако же, заметил я, что в стане нашего государя царила некоторая неразбериха. Нет, паники не было. Напротив, все были воодушевлены. Ближайшие княжеские помощники, храбрые воины Олаф Честолюбивый, Баломир, Освальд, Ратибор, Сак, а также и прибывшие им на подмогу Нел Рун из Скомбре и другие, все были готовы к бою. Но, хотя все они были подготовленными бойцами, обученными владению оружием, конному и пешему бою, ощущалось, что этих мест не касалась ещё настоящая война. Не было той слаженности, чёткости, уверенности, какая бывает у бывалых воинов. Не было ясного понимания того, как именно надо провести кампанию, куда и какими силами выступать, где противник, и какой он численности. Не раздобыв никаких сведений о врагах, наша дружина заночевала в Гвинделаре, ограничившись вместо разведки обходом и охраной городских стен.

К утру выяснилось, что славарды, высадившиеся на побережье, ночью разграбили близлежащие деревни, раздобыли лошадей и продолжают шнырять по окрестностям.

Разгневанный таким поворотом дел, раздосадованный, что противник не желает по-рыцарски сойтись с нами в открытом бою, князь разделил нас на несколько отрядов и направил во все стороны света выяснять, где сосредоточены грабители. Всё утро прошло в бестолковых погонях и конных сшибках. В итоге ни одна из сторон не добилась сколько-нибудь значимого преимущества. С обеих сторон появились убитые и раненые. Один из наших отрядов, возглавляемых храбрым оруженосцем и летописцем князя  Освальдом Хоннингбрю, попал в засаду. Освальд мужественно защищался, сражаясь с тремя врагами сразу, и был тяжело ранен. Наверное, славарды и убили бы его, если бы Марек быстрым рейдом не отбил своего верного слугу, которого принесли в Гвинделар и отдали на попечение лекарям.

К полудню Марек, поняв, что принятые меры не ведут к успеху, приказал трубить сбор у западных ворот. Собрав воедино всю дружину, он вывел её за стену скопом, и мы получили на время численное преимущество, так как враги были рассредоточены вокруг города. Благодаря этому мы разогнали ватагу, стоявшую напротив западных стен, убили и пленили нескольких врагов. Однако уже очень скоро славарды тоже собрались всеми силами напротив нас, и завязалась беспорядочная кавалерийская схватка.

Наверное, я участвовал в битве не впервые. Во всяком случае, память уже подбрасывала мне соответствующие воспоминания. Но всё равно к такому привыкнуть нельзя. Бой происходил совсем не так, как пишут об этом поэты. Не было никаких стройных рядов, двигающихся под звуки труб и под сенью стягов. Никаких поединков перед боем. Только беспорядочные конные сшибки, погони всадников друг за другом в попытке с наскоку нанести точный удар мечом или топором, усталость, пот, катящийся градом под кольчугой, падающие в грязь, под копыта тела, и липкий противный страх всякий раз, как над головой просвистит стрела или поднимется в руках врага оружие. Слава богам, надо было сражаться, и бояться времени оставалось немного.

На поле боя царила страшная неразбериха. Доспехи и у нас, и у пришельцев с севера выглядели одинаково, горделивые знаки на щитах покрылись пылью и кровью, лиц людей под шлемами, хмурым пасмурным днём не разглядеть, и оттого, видя перед собой остервеневшего от страха и ярости всадника, заносящего над головой оружие, часто и вовсе было не ясно, друг перед тобой или враг.

Наконец, мы потеснили славардов, и они отступили к побережью, на холм, откуда стали обстреливать нас из луков. Впереди славардской дружины, спешившись, держась возле своего гнедого коня, стрелу за стрелой выпускал молодой стройный северянин, облачённый в кожаный доспех. Его стрелы, огибая крутую параболу, одна за другой падали в наши ряды, причиняя немалый урон нашему воинству. Марек что-то прокричал про честь, верность и храбрость, мы перестроились и конной лавой ринулись на врагов. Не выпуская из вида наглого лучника, до последнего не садящегося в седло и продолжавшего опустошать свой колчан, я направил Пепла прямо на него. Когда до славарда оставалось не больше десятка туаз, он, наконец, бросился к своему коню, но я и пришпорил жеребца,  и не успел лучник сесть в седло, как мой дестриер на всем скоку сбил его, как сбивает бита фигуры в городках. Я только успел заметить, как переломанный лучник под напором моего жеребца отлетает куда-то в сторону. Мельком увидел я, как из-под слетевшего шлема копной вырвались густые ярко-рыжие волосы, да еще показалось мне, что вскрикнул лучник каким-то слишком высоким голосом. Что за напасть? Кто это? Столь молодой парень, что у него ещё не сломался голос? Или северяне берут в поход своих девок? Впрочем, думать об этом некогда, надо скакать дальше, сбивая противника с позиций, пока конь не выдохся и не утратил порыва.

Да, мы разбили славардов, растоптали их, изрубили. Большая часть их полегла на месте или сдалась, некоторые убегают. Мы несёмся за ними по полю вдоль берега моря, к лесу. Нас тоже всё меньше, кони не выдерживают скачки. Наконец, оглядываясь, я вижу, что нас осталось всего трое: Марек, Ратибор, и я. Преследуемых тоже трое. И их кони, и наши выдыхаются от продолжительной погони. Вот, славарды поворотили коней, останавливаются, и, чувствуя, что силы сравнялись, знаками предлагают нам выяснить, кто удачливей, в последнем бою. Полагаться на загнанных коней нельзя. Отказаться от равного боя и ждать подкрепления – недостойно. Мы не рассуждаем об этом, но это понятно и без слов. Мы настигаем врагов возле кромки леса. Они уже спешились и приготовились к бою. Мы тоже спешиваемся.

Один из трёх славардов, очевидно, благородного происхождения. Это заметно по доспехам и по тому почтению, какое ему оказывают спутники. Он признает в Мареке нашего предводителя и криками предлагает ему поединок. Его слова, произнесённые на чужом языке, не ясны нам, но смысл слов понятен абсолютно. Марек, задыхающийся от гнева и скачки, кричит ему, что все они – подонки, грабители и убийцы и заслуживают только смерти, которую сейчас и получат. Не думаю, что славарды понимают его речь буквально, но смысл его слов им доступен также, как нам были понятны их жесты, приглашающие к бою на равных.

Славард достаёт топор, Марек – моргенштерн – оружие, давшее имя всему его роду. Начинается бой один на один. Славард хорош. Он силён и быстр, его удары словно могучие удары кувалды в руках молотобойца. Но, к несчастью для него, Марек и быстрее, и сильнее. Вот князь принимает на щит удар топора, чётким, заученным движением отдёргивает щит, гася ярость удара, и в тот же миг обрушивает моргенштерн на голову врага. Славард падает наземь, кажется, вместо головы у него что-то кроваво-бесформенное.

В тот же миг двое других славардов срываются с места, бросаясь на нас. Одного их них принимает Ратибор, другого – я. В руках у противника щит и секира, он размахивает ей уверенно и быстро, мне представляется, что это и не секира вовсе, а лопасть ветряной мельницы. Не могу сказать, что мне не страшно. Всегда страшно в бою, всегда есть возможность пасть на поле битвы. Но если не перебороть страх, победы не добыть, и тогда наверняка – смерть. И я перебарываю страх, и стараюсь разить врага своим двуручным мечом так же быстро и уверенно, как и он. Мои удары сильны. Я дважды попадаю по его щиту, славард выдыхается и опускает щит всё ниже, открываясь. Мне тоже тяжело, кажется, что меч весит как мельничный жернов. Улучив момент, когда враг опустил круглый, украшенный рисунком в виде цапли щит, я собираю силы и наношу удар справа-налево. Я чувствую, как клинок, до этого раз за разом опускавшийся на окованное металлом дерево щита, на этот раз попадает  во что-то мягкое, прорубает кожаный нагрудник и проламывает рёбра, останавливаясь только у позвоночника. Славард заваливается направо и падает, я еще долгих два мгновенья не могу извлечь клинок из его искалеченного тела. В голове мутится, но в меру, всё же, я вижу не первый труп в своей жизни.

Выдернув меч, я оборачиваюсь на Ратибора. Он теснит своего противника, и тот оказался левым боком ко мне. Не долго думая, я делаю в его сторону шаг, одновременно замахиваясь своим мечом. Удар выходит чёткий и пологий, словно на уроке обращения с оружием, и голова славарда, зажив вдруг отдельной от тела жизнью, отделяется от него и отлетает куда-то в сторону, в кусты.

Всё! Бой окончен. Ярость не уходит сразу, она бьётся в сердце, словно ей тесно. Надо успокоиться. Хорошо. Я спокоен уже, почти. Марек хлопает меня рукой по плечу. Мы возвращаемся назад, к тому месту, где произошла основная битва.

***

Два часа спустя мы с Ратибором вновь приезжаем на место последней схватки. С нами ещё несколько воинов. Негоже оставлять бесхозными трофеи – доспехи и оружие ценны. Да и трупы, хоть и вражьи, оставлять без погребения нельзя. Моя голова уже остыла, и мысли вновь текут спокойно. Солнце уже сошло с зенита, и не особо греет. Всё же это весеннее, а не летнее солнце. Но пот всё равно заливает тело, даёт о себе знать хорошая физическая нагрузка, что была этим днём. К этому неприятному чувству добавляется ощущение запёкшейся, несвежей уже крови, которая густо покрывает мою кольчугу и лицо. Сейчас бы снять с себя доспехи и отмыться от пота и крови, но до этого ещё далеко. У побежденных на поле боя уже нет забот, но у победителей есть, и эти обязанности надо исполнить. Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Нет ни сожаления, ни чувства отвращения к содеянному, только усталость. Впрочем, торжества тоже нет. Несомненно, я проделывал нечто подобное и раньше, и привык к подобным событиям. На поле битвы я нахожу в кустах отрубленную голову врага, подбираю её и приторачиваю к седлу. Подарю князю, пусть ценит мою доблесть. Приходит мысль, не отсечь ли голову у второго поверженного мной славарда, но тут же останавливаю себя, нет, это перебор. Марек и так всё видел.

Запоздало понимаю, что меня всё время скребёт какая-то мысль. Пытаюсь понять, какая, вспоминаю прошедшие за два последних дня события.

«Лучше бы нам не встречаться в следующую пару дней!», - чей это голос? Это голос моего друга – Сайлли, девушки с рыжими волосами и голубыми глазами, чудесной девушки, отчаянной и храброй, так ловко стреляющей из лука. Сайлли, которая уехала из корчмы «Волчья Елань» на север, но не в Гвинделар, которая хотела извлечь пользу из пожара войны. Которую мой Пепел… Нет, этого не может быть, лучше об этом и не думать! Не думать, а то можно сойти с ума.

Внезапно день стал для меня ночью. Померкли краски, и жизнь потеряла всё своё очарование. Словно бездушный и ничего не видящий голем, сел я в седло и, не разбирая дороги, помчался туда, где воины князя хоронили в общей могиле павших врагов...

Изменено пользователем Ascalon
1 пользователю нравится это

Поделиться этим сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи

Создать аккаунт

Зарегистрировать новый аккаунт в нашем сообществе. Это несложно!


Зарегистрировать новый аккаунт

Войти

Есть аккаунт? Войти.


Войти